лодыжках. Кожа натянута, грудь — выверена до миллиметра.
Бёдра, губы, тату, ожерелье с надписью "Работаю 24/7". Одна из многих. Но — не одна. Вадим замер.
Это была Вера. Но не та, что смеялась над его шутками. Не та, что носила пижамы и крала картошку из сковородки. Это была Ласка. Механическая, выдрессированная, с пустыми глазами и идеальной осанкой.
— Узнаёшь? — спросила Ольга, с усмешкой. — Ты ведь мечтал спасти её. Вот она. Полностью сохранена. Даже лучше, чем была. Улучшенная версия. Без претензий, без вопросов, без воли. Повернись, Ласка.
Вера повернулась. Медленно. Плавно. Взгляд скользнул по Вадиму. Ни дрожи. Ни рывка. Только голос — отточенный, как рекламный слоган:
— Здравствуйте. Я Ласка.
Вадим почувствовал, как что-то внутри него ломается. Всё это время он держался на памяти о ней. А теперь она стояла перед ним — и была абсолютно чужой. Но где-то, под слоем глянца, он всё ещё видел её. Уголок губ. Вена на шее. Микродвижение пальцев.
— Она... — выдохнул он. — Что ты с ней сделала?
— Я? — Ольга захихикала. — Я просто убрала лишнее. Гордыню. Надежду. Память. Оставила нужное. Тело, интонацию, податливость. И знаешь, она великолепна. Не капризничает. Не спорит. Даже не помнит, сколько людей было в ней за день. А может, и помнит — но не считает важным.
(наклоняется ближе, почти шепчет)
— Кстати. Спасибо тебе за ребёнка. Красавица. От зека, кажется?
(усмехается)
Да-да, мы провели генетический тест. Не твоя.
Но не переживай. У неё твои уши. Вадим побелел. Он хотел ударить, заорать, разнести всё вокруг. Но только смотрел на Веру — Ласку. Она стояла и ждала команды. Без стыда. Без просьбы о помощи. Без слёз. Только покорность.
— Почему ты её отдаёшь? — спросил он тихо.
Ольга поставила бокал.
— Потому что я устала. Потому что ты, видимо, всё равно пришёл бы. Потому что она мне больше не нужна. Она стала слишком послушной. А это скучно. Я люблю, когда ломаются. А она уже давно сломалась. Она теперь не ломается — она обслуживает.
Она повернулась к Ласке:
— Иди с ним.
Ласка подошла к Вадиму. Положила руки на его грудь. Смотрела снизу вверх, взглядом, в котором не было ни страха, ни любви. Только пустота и навык.
Вадим закрыл глаза. Ольга рассмеялась.
— Вот она, твоя победа. Забирай.
Он не двигался.
— Только не забудь: я могла её уничтожить. Но я решила оставить тебе. Чтобы ты каждый день смотрел — и знал: спасти можно тело. Но не душу.
Она развернулась, медленно проводя языком по верхней губе, и расстегнула верхнюю пуговицу блузки, доставая толстую чёрную папку.
— Десять месяцев. Триста четыре дня. не считая ещё тех 4 месяцев. Тысяча сто двадцать семь членов — я считала каждый сантиметр. — Её пальцы скользнули по корешку папки, оставляя влажный след. — Каждый вошёл сюда. — Она постучала ногтем по фотографии, где Вера, раскинув ноги, принимала трёх мужчин одновременно.
Швырнула папку к его ногам. Листы разлетелись — фото, где:
её губы растянуты вокруг толстого члена, слюна стекает на грудь
анус принудительно раскрыт щипцами, пока язык вылизывает сперму с пола
грудь зажата между двух фаллосов, соски покусанные, в синяках
— Восемь миллионов семьсот тысяч. — Ольга облизала палец, перелистывая страницы. — Вот за этот двойной проникновение... ммм... она выдержала два часа. Клиенты кончали прямо в шейку матки, понимаешь? Чтобы наверняка.
Она подняла мокрый от чего-то листок:
— Это за "золотой дождь". Тридцать мужчин пописали в её рот, пока она держала его открытым... как хорошая девочка. — Её рука непроизвольно потянулась к промежности, когда она говорила.
Вадим задрожал, увидев купюру со следами губной помады — и чего-то
Метофора