это твоё. Всё, что осталось от любви — теперь фетиш. Наслаждайся." Он видел пирсинги, татуировки, кольца, следы, цепочки, выжженные надписи. Всё это — чужие следы. Чужие руки. Чужие фантазии, воплощённые в теле, которое когда-то шептало ему "я люблю тебя", а теперь механически произносило фразы для клиентов. И всё же — возбуждение било в виски. Не как желание. Как болезнь. Как симптом чего-то испорченного внутри него самого. "Ты ведь сам её не остановил. Ты сам позволил ей идти туда. Сам отвернулся, когда она шла на работу ночью. А теперь смотришь — и тебе встаёт." Мерзость этого понимания только подливала масла в огонь. Он ненавидел себя за это, но не мог не чувствовать. Лицо Ласки — словно рекламный баннер с порносайта. Улыбка — отточенная. Бёдра — нарочито выставлены. Грудь — подана вперёд, как товар. Она стояла, ждала команды. И его тело хотело — несмотря на всё."Что со мной не так?" — думал он.
"Или всё было не так с самого начала?"
Он чувствовал не только похоть — он чувствовал власть. Страшную, грязную, опасную. Он мог сейчас взять её. Она не скажет "нет". Она не будет плакать. Она будет выполнять, улыбаясь. Она будет делать всё — потому что не умеет иначе.Он хотел уйти. Но ноги не слушались. Он хотел обнять. Но руки хотели раздвинуть. Он хотел закричать. Но язык прикипал к нёбу, будто ждал, когда ей разрешат стонать. И пока Ласка стояла, с идеальной осанкой, в напряжённой покорности, он понимал одно: в нём самом тоже что-то умерло. Не вместе с Верой. А раньше. Ольга не просто сломала его жену. Ольга вытащила наружу то, что прятал он сам.И теперь — он не знал, кого ненавидит больше: её… или себя. Он хотел убить Ольгу. Но не быстро. Не просто ножом в горло или пулей в затылок. Он хотел заставить её пройти весь этот путь. Убрать ей имя. Вколоть ей в губы яд. Заставить её шептать «Хозяйка» кому-то, кто будет плевать ей в лицо и называть её вещью. Он хотел, чтобы она жила. Жила — как Ласка. В кандалах из собственной империи. Он понял, что месть — это не про возвращение Веры. Её уже нет. Это про баланс. Про справедливость. Про страх в глазах той, кто считал себя неприкосновенной. Ольга не уйдёт красиво. Ольга не сгорит в таинственном пожаре. Он не позволит ей умереть быстро. Он сделает с ней то, что она сделала с Верой — медленно, методично, бесславно. Он заставит её имя исчезнуть со всех уст, кроме тех, кто будет шептать его с отвращением. Пока Ласка стояла перед ним — как трофей, как руины человека, — он уже писал в голове её эпитафию.
"Ты думала, что создаёшь игрушку. А создала повод тебя уничтожить."
Машина катится по ночному городу. Фары заливают улицы медленным светом, за окнами мелькают фонари, вывески аптек, редкие такси. В салоне — тишина, в которой слышно, как посапывает двухмесячная София в переносной люльке на заднем сиденье. Рыжие пряди выбиваются из-под чепчика, крошечные кулачки сжаты, как будто даже во сне она держится за что-то. За жизнь, наверное. Вадим ведёт машину. Пальцы на руле чуть побелели от напряжения. Он не смотрит на пассажирское сиденье. Боится. Потому что там — она. Ласка. Или Вера. Или никто из них. Она сидит, сложив руки на коленях, в непривычной для живого человека позе — без движения, без тяжести в плечах, без дыхания. Только взгляд, направленный вперёд. Макияж ещё не смыт. Губы блестят. Пирсинг
Ну вот банальность.