Ларка дала ему пару секунд, использовав это время для того, чтобы сорвать с себя одежки и оббежать вокруг капота. Уже голенькая, в одних кроссовках на босу ногу, прижала собой дядю Ваню к теплому боку джипа, поцеловала и уселась перед ним на корточки, потянув с него спортивные штаны вместе с трусами.
Иван засмеялся: «Хоть ворота закрой!», младшенькая заполошно обернулась к выезду из усадьбы, и тут в воротах появился нос чуть приотставшей от них Машиной машины. Махнула рукой, громко, как испуганная змейка, прошипела возбужденно: «Мама закроет!», и со страшной силой затянула себе в рот вполне готовый к этому мужской причиндал. Иван, с трудом сдержав стон удовольствия, обернулся к выходящей из машины Маше и развел руками: что, мол, с этой юной нимфоманкой сделаешь? Жена, с трудом сдерживая смех, махнула на них рукой и пошла закрывать ворота. А закрыв, подошла к ним вплотную, потянувшись через делающую свое дело внизу Ларку, несильно поцеловала мужа в губы и, прижав свои губы к его уху, шепнула, ерничая: «Хоть хорошо сосет?» Иван, изобразив секундную задумчивость, воровато глянул вниз: Ларка не слышит? Младшенькой, судя по тому, как она терлась попой о мамины ноги, было совсем не до того, чтобы прислушиваться к происходящему вне ее ротика. Не особо скрываясь, он не менее ехидно шепнул в ответ: «Ты лучше!», глянул вниз, под Машу, - Ларка, похоже, не услышала крамолу, - и потянул с жены вверх сарафан.
Остальное Маша сняла с себя уже сама, в доме, куда она ушла совсем ненадолго, принеся заодно оттуда старую диванную подушку. Пробормотав: «Что-то вы долго, Ларка, ты ж устала так сидеть, наверное», заботливо подсунула ее под колени по-прежнему сидящей на корточках Лариски, - младшенькая, не выпуская дядю Ваню изо рта, приветствовала такое дело громким «Чмок!» и, забавно перевалившись, тут же встала в предложенную мамой позу, - еще раз поцеловала закинувшего от удовольствия голову наверх Ивана, после чего, сложив руки в то место, где у одетых женщин подол, уселась на скамейку сразу за Ларкиной спиной и принялась, иногда то ли обещающе, то ли с завистью поглядывая на наслаждающегося мужа, любоваться тем, что китайцы образно называют «игрой на флейте».
Впрочем, Лариска китайским канонам не следовала. Движениям ее головы скорее соответствовали бы не тихие, ласковые флейты, но хэви-металлические барабаны, а потому выдоила она не ставшего упираться дядю Ваню быстро. Задыхаясь, отвалилась от Ивана назад, упала попой на траву, по инерции еще поерзала, глотая остатки, вытерла губы тыльной стороной ладони и выдохнула. Подняла шалые глаза на Ивана, хотела то ли спросить «Ну, как?», как она это делала после своего сольного номера почти всегда, то ли просто сказать «спасибо», - но увидела, как дядя Ваня с мамой смотрят друг на друга, и промолчала. А дядя Ваня сделал шаг вперед и подал маме руку:
— Иди сюда, Машунь...
Маша неуверенно приподнялась:
— Вань... Ты ж только что...
— Как ты там говорила, милая: «С тобой – завсегда и хоть в ноздрю?» - тихонько засмеялся в ответ Иван. И продолжил гипнотическим речитативом:
– Иди, лапушка, иди сюда, ведь хочешь, разохотилась, на нас с маленькой глядючи, а мне сил и на тебя хватит, и в радость будет, иди сюда, иди... Как лапушку порадовать? Ротиком лапушка хочет, ротиком, ну, вставай на коленочки, как маленькая стояла, ты ей подушку принесла, умничка, хорошая моя, возьми его, возьми, только чуть поиграешь, он встанет, ты же знаешь, как он любит у тебя вставать, хорошая моя, ласковая, Машенька... Вооот, вооот!
Анюта