тёплой курточке, надетой поверх наряда Кэйденс, и глядя на них как на двух живых снежных пугал.
Но вскоре ей надоело.
— Хватит, — сказала она, вытирая руки и зябко передёрнув плечами. — Я уже, чёрт возьми, замёрзла. Поехали в ресторан. Хочу красного вина и горячего супа.
Ашер посмотрел на неё, затем на девушек, которые всё ещё еле держались на ногах у дерева.
— А эти?
Жасмин бросила на них равнодушный взгляд, как будто они были не людьми, а частью пейзажа.
— Пусть здесь погуляют. Прогуляются до города. Всего-то два километра. Воздух свежий, мороз бодрит. Ну, а если не дойдут — ну что ж, их выбор.
Ашер пожал плечами, будто это действительно было делом житейским, и подошёл к дереву. Он достал нож и быстро перерезал верёвку. Девушки, едва почувствовав свободу, тяжело осели в снег, не в силах стоять.
— Вставайте, красотки, — сказал он с усмешкой. — Пора взрослеть.
Он же снял с них кляпы, мокрые от дыхания и инея. Кэйденс закашлялась, Вонка лишь выдохнула с хрипом, потирая онемевшие запястья. Ни одной силы уже не было.
— До свидания, снежные королевы, — пропела Жасмин, делая театральный поклон. — Было очень... вдохновляюще.
Они сели в машину — ту самую, которая принадлежала девушкам, теперь в полном распоряжении парочки. Ашер сильно нажал на газ, колёса заскользили по снегу, взвизгнули — и машина умчалась, скрываясь среди заснеженных деревьев и оставляя после себя только гул мотора, который быстро стих.
В лесу снова воцарилась тишина.
Кэйденс и Вонка остались вдвоём. Обнажённые. Босиком. Замёрзшие до костей.
— Ч-чёрт... — прошептала Кэйденс, держась за плечо. — Они нас... просто бросили...
— Нам надо идти... — прохрипела Вонка, но даже не пыталась встать. — Или мы тут околеем.
Ночь сгущалась, снег валил всё сильнее, ветер усиливался. Лес стал враждебным и бескрайним. Девушки сидели в сугробе, дрожа, осознавая, что путь назад — долгий, опасный... и, возможно, слишком поздний.
***
В течение нескольких минут после отъезда машины Кэйденс и Вонка просто сидели в снегу, не в силах пошевелиться. Словно лес, ночь и мороз навалились на них всей массой, сдавливая, обволакивая ледяным коконом. Дрожь прошивала каждую клетку тела, зубы стучали так сильно, что было больно челюсти.
Первой немного поднялась Кэйденс. Она едва встала на колени, потом попыталась опереться на ноги — и тут же вскрикнула, как от удара током. Снег был уже не просто холодным — он жёг, словно лёд, и босые ступни не ощущали ни поверхности, ни опоры. Только тупая боль, покалывание и оглушающее онемение.
— Нам... надо идти... — прошептала она, оборачиваясь к Вонке, голос прерывался от судорог.
Вонка лежала, скрючившись, прижав руки к груди и уткнувшись лицом в снег. Её кожа была бледной, губы — фиолетовыми. Она едва слышно стонала, как будто и сама уже не верила, что это происходит наяву.
Кэйденс подошла к ней, потрясла за плечо:
— Вонка... слышишь? Вставай. Нам нельзя оставаться тут. Мы замёрзнем.
— Ноги... я их не чувствую... — прошептала та, с трудом открывая глаза.
— Придётся идти, — твёрдо сказала Кэйденс, пытаясь подавить панику. — Город недалеко. Мы справимся. Главное — не останавливаться.
С огромным усилием они поднялись. Вставать на босые ступни было пыткой — снег проникал между пальцами, а каждый шаг отдавался резкой болью в пятках и подушечках ног. Сначала они ступали осторожно, медленно, будто по битому стеклу. Но земля под снегом была каменистой, где-то попадался лёд, где-то — острые сучья, и идти становилось всё сложнее.
Они шли вдоль лесной дороги, освещённой только слабым отражением снега и тусклым светом звёзд. Снег продолжал идти, хлопья липли к лицу, к волосам,
Дочка маме говорит...