искажённо, отчуждённо – этот эффект производили тени, наводимые на наши лица и тела скрытым освещением лабиринта.
После зеркального лабиринта Венди потребовала ещё мороженого и потянула меня к колесу обозрения. «Хочу посмотреть на город сверху!» — сказала она, и мы встали в очередь за билетами. Толпа вокруг гудела, старое доброго итало-диско 80-х лилось из динамиков, и я заметил, как несколько человек шептались, глядя на Венди. Но её это не волновало — она лизала остатки мороженого с пальцев, болтая о том, как высоко поднимется колесо.
Внезапно рядом с нами возник полицейский.
— Сеньор, сеньорита, минутку, — сказал он, его взгляд скользнул по Венди, но остался профессионально нейтральным. Я почувствовал лёгкий укол тревоги, но достал из кармана запаяную в ламинат справку, подтверждающую, что Венди имеет право находиться в таком виде. Я протянул её полицейскому.
— Всё в порядке, офицер.
Он внимательно изучил документ, кивнул и вернул его мне.
— Хорошо. Приятного вечера, — сказал он, слегка коснувшись фуражки, и отошёл. Венди приподняла брови.
— Это что, из-за меня? — спросила она, но в её голосе не было страха, только любопытство.
— Просто проверка, — ответил я, пожав плечами. - Но видишь? Всё под контролем.
Мы купили билеты и забрались в кабину колеса обозрения. Когда оно начало подниматься, Венди прижалась к окну, её глаза сияли, отражая огни города. Рок Ллис раскинулся внизу — мерцающие фонари, яркие гирлянды, тёмная полоса моря на горизонте.
— Это неправдоподобно красиво, — прошептала Венди. - Знаешь, Олаф, я никогда не испытывала ничего подобного. Я просто... даже не знаю, как это выразить... такая, как есть, и это правильно. И мне хорошо. И я не хочу меняться – правда-правда. Как будто я в самом деле должна быть такой.
Томление в августе