влагалище, которое, несмотря на первоначальное сопротивление, теперь блестело от влаги. Ее половые губы, розовые и припухшие, растягивались под его напором, а аккуратный треугольник светлых волос на лобке казался последним намеком на ее прежнюю ухоженность.
Женщина больше не сопротивлялась. Ее измученное тело скользило по капоту, а грудь, частично скрытая задранной кофтой, терлась о холодный металл. Она вскрикивала при каждом резком толчке, но в ее голосе появились новые нотки — не только боль, но и что-то, что заставило меня содрогнуться. Ее тело, несмотря на ужас ситуации, начало отзываться на грубое вторжение. Я вспомнил слова Виталика из прошлого раза: «Сначала строите из себя недотрог, а потом, как следует трахнешь, сами на повтор просятся». Неужели это повторялось? Неужели ее тело предавало ее?
— Потекла, сучка? — прорычал Петр, его голос был полон удовлетворения. Он наклонился ближе, его толстые губы растянулись в циничной ухмылке. — Все вы одинаковые. Только что строила из себя святошу, а как хуй вошел, так и подмахивать начала. Не боись, я тебя так отделаю, что муж твой неделю не понадобится.
— Прошу... не надо... — простонала она, но ее голос звучал слабо, почти формально, словно она пыталась убедить себя. Ее бедра, стройные и подтянутые, начали робко двигаться навстречу его толчкам, словно подчиняясь неконтролируемому инстинкту.
Петр хмыкнул и рванул ее за волосы, заставляя оторвать грудь от капота.
— Расстегивай кофту, хочу твои сиськи потискать! — рявкнул он, не сбавляя ритма.
Ее дрожащие руки медленно потянулись к пуговицам. Я видел, как ее локти двигались, пока она расстегивала блузку, обнажая упругую грудь. Она была идеальной — полная, округлая, с гладкой светлой кожей, на которой виднелись легкие следы от давления. Ее соски, темно-розовые и набухшие, торчали, дрожа от каждого толчка. Петр тут же схватил одну грудь своей грубой ладонью, сжимая так сильно, что кожа вспучилась между его пальцами. Женщина вздрогнула и издала слабый всхлип:
— Поосторожнее... ааах... не хочу, чтобы муж заметил... ооох... следы...
Но Петр не слушал. Он продолжал вбивать свой член, его движения были резкими и безжалостными. Его руки, покрытые грязью и мозолями, мяли ее грудь, то сдавливая до боли, то дергая за соски, которые вытягивались под его пальцами. Она стонала, и ее стоны становились громче, переходя в страстное бормотание. Мне показалось, что она шептала: «Ооох... давай... оооум... трахай мою девочку... ааах... сильнее... порви ее... ууух... глубже...». Ее слова, если я их правильно расслышал, звучали как полная капитуляция перед животной страстью.
— Повезло твоему мужику! — рычал Петр, его голос был хриплым от возбуждения. — Такая фитоняшка, вся изящная... А сиськи — загляденье! Упругие, в руку так и просятся!
Он выпрямился, отпуская ее грудь, и начал шлепать ее по ягодицам. Каждый удар его ладони заставлял ее упругие ягодицы дрожать, а кожа краснела. Ее попка, округлая и подтянутая, выглядела идеально, несмотря на грубое обращение. Черные чулки, сползшие чуть ниже колен, подчеркивали стройность ее ног, дрожавших от напряжения.
— Давай, шлюха, работай! — приказал он насмешливо. — Подмахивай бедрами, а то я уже задолбался тебя пялить!
И она подчинилась. Ее бедра начали раскачиваться, насаживаясь на его член с удивительной синхронностью. Она попадала в ритм его шлепков, ее тело двигалось, словно под гипнозом, а стоны становились все громче, почти кричащими. Иногда Петр хватал ее за бедра и с силой натягивал на себя, вбивая член так глубоко, что ее крики переходили в непрерывный вопль. Ее груди, освобожденные от кофты, подпрыгивали, их округлые формы дрожали, а соски, набухшие и чувствительные, казались готовыми лопнуть.
Кухня