— Разрешите, Елизавета Петровна. Я бы от лица родителей хотел пожелать вам, ребенки, побольше счастливых моментов, крепкого здоровья, чтобы вы меньше пропускали занятия и могли, как губки, впитывать те знания, что до вас доносят педагоги. Я бы хотел вам пожелать обрести в школе верных друзей, которые придут к вам на помощь — и на улице, и во время контрольных. Я бы хотел, чтобы через 11 лет, когда вы будете выпускаться и продолжать свой жизненный путь, счастливые воспоминания, полученные знания и взращенные в вас ценности помогли вам создать мир, в котором правят честность, порядочность, взаимоуважение, мир и любовь. А теперь от лица всех мальчиков, парней и мужчин хотел бы спеть для всех девочек, девушек и женщин, представленных на сцене Елизаветой Петровной, одну песню.
Я пододвинул стул Елизавете, на котором она расположилась, закинув ногу на ногу. На второй стул сел я с гитарой и опустил стойку с микрофоном на уровень рта. Мотив песни был простой, аккорды тоже банальные, но из последних композиций, что я слышал в машине по радио, она зацепила меня больше всего. Медиатор скользнул по струнам, зажатым в аккорде Ре-мажор, и я запел, глядя в глаза худруку:
Я бы хотел, чтобы ты была хуже, чтобы ты плохо готовила ужин,
Чтобы я мог без тебя, мог без тебя засыпать.
Я бы хотел, чтобы ты была хуже, хуже хотя бы немного снаружи
Было бы просто наверное просто тебя не знать.
Ты всюду за мной по пятам
Не тону – ты мой капитан
И нравишься моим друзьям иногда даже больше меня
Жаль нету лекарства как от головы
И не спасает постельный режим
Ты вросла в меня крепко и пациента уже не спасти
Я бы хотел, чтобы ты была хуже.
Лучше, чтоб я был к тебе равнодушен
Чтобы мне не было больно, если б тебя потерял
Я бы хотел, чтобы ты была хуже,
Чтобы не чувствовал, как тебе нужен,
Чтобы я просто тебя просто тебя не знал
Не знал
Говоришь на трёх языках
Дожидаешься издалека
И нравишься маме моей — я не нравился ей никогда
И мне уже поздно щупать пульс,
Ты поразила все органы чувств,
Я хронически болен тобой
Чередуя все те же аккорды, я снова закрутил припев, и если прежде зрители лишь неловко хлопали в такт песне, то теперь они расчувствовали мотив и их голоса вторили мне. Затем бой сменился приглушенными квинтами аккордов — прием, широко используемый рок-музыкантами для создания напряженности в песне — и я завел последний куплет:
Я бы хотел, чтобы ты была хуже
Но ты так красива с размазанной тушью
В рваных спортивках и старой пижаме
Ну просто нельзя быть такой идеальной
Я бы хотел, чтобы ты была хуже
Лучше, чтоб я был к тебе равнодушен...
Я рвал горло и струны души, орудуя медиатором по струнам гитары. Мой взгляд перевелся на зрительский зал, а именно на тех женщин, которым я пел эти строки: Гале, Дарье, Веронике, мамашкам Вани и Ани и, конечно же, Олесе. Девчонки, с которыми меня связывали только потрахушки, смотрели на меня влюбленными глазами, считая, что пою я для них. У кого-то во взгляде проскальзывало волнение, смущение, у кого-то — даже обожание и похоть. Олеся же смотрела на меня удивленно, понимая, что спустя столько лет брака она снова видит на сцене с гитарой того незнакомца из кафешки в тот дождливый хмурый день. На меня, признаться, тоже нахлынула ностальгия. Будучи тем самым незнакомцем, я и сам на бывшую жену посмотрел иным взглядом. Тем временем песня закончилась, я сыграл финальный аккорд, встал со стула и, взяв за руку Елизавету, помог ей встать. Мы вместе поклонились и скрылись за кулисами под продолжающиеся
Гипноз (Часть 4)