было единственное, что у меня осталось. И единственное, что имело значение.
Дни текли, сливаясь в однородную массу унижений и странного, извращенного блаженства. Мое тело продолжало меняться, подчиняясь какой-то внутренней алхимии, запущенной спермой Магдалены. Кожа стала не просто мягче, а бархатистой, особенно на внутренней стороне бедер и на ягодицах. Каждый вечер тетя втирала в нее дорогие кремы, ее пальцы скользили по моим новым изгибам с холодным, собственническим удовлетворением.
Однажды вечером, после особенно долгого сеанса такого «ухода», она не отпустила меня сразу. Мы стояли в ее спальне, я — в одном лишь корсете и чулках, она — все в том же строгом халате, но распахнутом, открывавшем края кружевного ночного белья.
— Ты стала очень красивой, — произнесла она неожиданно. Ее голос потерял привычную металлическую нотку, в нем проскользнуло что-то почти нежное, что испугало меня больше любой команды. — Совсем не той зажатой девочкой, что пришла ко мне.
Она подошла ближе. Ее пальцы коснулись моих распухших, все еще чувствительных губ. Я замерла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как под ее прикосновением они снова наполняются кровью, становятся еще более пухлыми и алыми.
— Такие губы созданы не только для одного, — прошептала она, и ее лицо приблизилось.
Ее губы были мягкими, ухоженными, пахли дорогим красным вином и ее фирменными духами. Они прикоснулись к моим сначала легко, почти невесомо. Это был не поцелуй страсти или желания. Это был поцелуй собственника, оценивающего свой идеально отполированный инструмент.
Но затем что-то изменилось. Ее губы стали более настойчивыми, они разомкнулись, и я почувствовала влажное тепло ее языка. Он коснулся моих губ, провел по ним, а затем легко, почти неслышно, попросил разрешения войти.
Какой-то древний, животный инстинкт заставил меня разомкнуть челюсти. Ее язык проник в мой рот. Он был умелым, властным, безжалостным. Он исследовал каждый уголок, каждую щель, скользнул по моим зубам, по небу, запутался в моем языке. Вкус ее — вино, духи, что-то неуловимо женственное и горьковатое — заполнил меня, смывая остатки вкуса утренней «спермы».
Я застонала, совершенно непроизвольно. Руки сами собой потянулись к ней, но она поймала мои запястья и отвела их за мою спину, удерживая одной сильной рукой. Ее другая рука запустилась в мои длинные волосы, оттянула мою голову назад, углубляя поцелуй, делая его почти болезненным.
Это был не поцелуй любви. Это была печать. Клеймо. Акцент на моей полной принадлежности. Она не просто использовала мое тело. Она забирала себе самый интимный, последний кусочек меня — мой рот, мои губы, мое дыхание.
Когда она наконец отпустила меня, у меня перехватило дыхание. Губы горели, распухшие еще сильнее. По щекам текли слезы — от недостатка воздуха, от унижения, от невыносимой, извращенной нежности этого жеста.
Она смотрела на меня своими холодными серыми глазами, на губах играла легкая, довольная улыбка. —Теперь ты полностью моя, — констатировала она, проводя пальцем по моей мокрой щеке. — Внутри и снаружи. Иди спи. Завтра Магдалена хочет увидеть наши успехи. Обоих.
Она отпустила меня. Я побрела в свою комнату, пошатываясь на каблуках, касаясь пальцами своих губ. Они все еще хранили тепло и вкус ее поцелуя, смешавшийся со вкусом ее власти и моего полного, безоговорочного подчинения. Это был самый страшный и самый возбуждающий урок из всех. Она забрала себе даже мое дыхание. И я отдала его добровольно.
Следующее утро началось не с привычного «кормления». Вместо этого тетя вошла в мою комнату, уже полностью одетая для выхода, и бросила на кровать пакет от какого-то дорогого бутика.
— Надень это. Сегодня мы идем в салон. Твоя прическа требует ухода, а твое лицо — профессионального подчеркивания.
Любимый*