Он остановился и внимательно, слишком внимательно посмотрел на меня. В его глазах читалось не осуждение, а понимание. «Твоя мать беспокоится, что с тобой что-то не так, — сказал он тихо, приближаясь. — Но она не видит того, что вижу я. Я вижу энергию, которая рвётся наружу. Женскую. Страстную».
Слова повисли в воздухе. Он подошёл вплотную, и я почувствовал слабость в ногах. Его уверенность была гипнотической. «Не бойся своих желаний, — его голос был низким и властным. — Дай им волю».
Он прикоснулся к моему плечу, и по телу побежали мурашки. Это была не грубость, а утверждение власти, которой я так жаждал. Он наклонился и поцеловал меня. Мир перевернулся. Я отвечал на его поцелуй, чувствуя, как таю, как превращаюсь в послушную, мягкую глину в его руках. Всё было именно так, как в моих самых смелых фантазиях, и это было пугающе и прекрасно.
Идиллию разрушил звонок в дверь. Я вырвался и убежал в свою комнату, срывая с себя разоблачающие улики, сердце колотилось как бешеное. Стыд смешивался с восторгом и горькой обидой от прерванного момента. Я завидовал маме, её праву быть с ним. И я уже понимал, что пути назад нет. Во мне проснулась та самая «сучка», которая жаждала власти этого сильного самца, и усыпить её снова было уже невозможно.
Я сидел на кровати, прислушиваясь к голосам в прихожей. Мамин смех — лёгкий, чуть наигранный — и низкий, спокойный баритон Сергея. Они говорили о чём-то обыденном, о её командировке, о продуктах, которые он принёс. Но каждый звук теперь приобрёл для меня двойное дно. Я слышал не просто слова, а ту самую уверенность в его голосе, которая только что заставляла меня трепетать, и тот самый смех мамы, который теперь звучал для меня почти что наивно.
Она не знала. Не знала, что её сын только что развалился у этого мужчины в объятиях, что её трусики и колготки ещё хранят тепло моего тела под грубой тканью моих джинсов. Не знала, что её любовник видел её сына таким, каким не видела она сама.
В тот вечер их стоны за стеной прозвучали для меня иначе. Раньше они были просто звуком, фоном, вызывающим смутное возбуждение и чувство неловкости. Теперь же я слушал их с новым, острым и горьким пониманием. Я ловил каждую интонацию, каждый стон Сергея и сравнивал.
Его движения с ней были такими же властными? Таким же низким, хриплым шёпотом он говорил ей те же слова, что и мне?
«Моя сладкая. Моя хорошая девочка». От этой мысли по спине бежали мурашки, а в низу живота закипала странная, тёмная зависть.
С мамой он был... громче. Её стоны были яркими, демонстративными, почти театральными — отрывистыми вскриками, за которыми следовал её же сдавленный смех. Со мной же он был тише, сосредоточеннее. Его власть надо мной не требовала шума. Она была тотальной и безоговорочной. Мои собственные звуки были тихими, прерывистыми, больше похожими на всхлипы, на сдавленное дыхание, которое я не мог контролировать. Не крик, а полная капитуляция.
И я поймал себя на мысли, что мне нравится это различие. Нравится думать, что с ней он просто удовлетворяет плотскую страсть, а со мной... со мной он открывает что-то иное. Что-то более глубокое, более интимное и порочное. Её он трахал. Мной — овладевал.
Когда мама уехала в командировку, в квартире воцарилась звенящая, напряжённая тишина, полная невысказанных обещаний. Тишина в квартире после её отъезда была густой, звенящей, словно воздух перед грозой. Она была наполнена не пустотой, а ожиданием. Мы с Сергеем остались одни,
Младший хозяин