и правила игры мгновенно изменились. Вернее, исчезли вовсе.
Я больше не переодевался тайком. Я готовился. Надел те самые чёрные атласные трусики и тонкие, почти невесомые колготки, зная, что сейчас их увидит он. Что их снимет он.
Он пришёл, и его взгляд скользнул по мне — оценивающий, одобрительный, собственнический. В нём не было и тени удивления, будто он всегда знал, что под моей обычной одеждой скрывается это — послушное, ждущее тело.
Мы не стали тянуть с нежностями. Страсть, копившаяся все эти дни, вырвалась наружу. Он был грубее, чем в первый раз, более прямолинейным в своих желаниях. И я был этому безмерно рад. Его грубость была языком, на котором я теперь жаждал общаться.
Он прижал меня к стене в коридоре, его руки грубо обшарили моё тело, нащупывая очертания бёдер под тканью, с силой впиваясь пальцами в мою плоть.
«Вот ты какая, — прохрипел он, и в его голосе звучала знакомая ухмылка. — Вся такая шёлковая, для меня приготовилась».
Он не тратил время на прелюдии. Его поцелуй был жадным, требовательным, лишающим дыхания. Он обходился со мной не как с хрупкой драгоценностью, а как с желанной вещью, которую наконец-то заполучил. И в этом было больше правды, чем в любой нежности.
Когда он вошёл в меня, боль была острой и яркой, но за ней тут же последовала волна такого всепоглощающего удовольствия, что я закричал — тихо, сдавленно, точно так, как и представлял. В этот момент мысль о матери пронзила меня особенно остро.
Он трахал её на этом же диване. Сейчас он трахает меня. Но это было непохоже. С ней он, должно быть, играл в какую-то игру — любовника, страстного мужчину. Со мной игры кончились. Здесь была только грубая, животная правда: он — самец, я — та, кто ему подчиняется. Его движения были не просто любовными толчками; это было утверждение власти, завоевание территории, помечание своей собственности. Каждый удар его бёдер в мои отзывался эхом во всём моём существе, стирая всё, что было до этого, оставляя только него.
И когда он кончил, заполняя меня своим теплом, его низкий стон был не таким, как с ней. Он был глубже, более животным, более... настоящим. Он рухнул на меня всем весом, и я чувствовал, как бьётся его сердце, чувствовал запах его кожи, смешанный с запахом секса.
Лёжа рядом, он провёл рукой по моему бедру, по моим колготкам.
«Нравится?»— спросил он просто, и вопрос повис в воздухе, полный множественных смыслов.
Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Стыд ушёл, растворился в физическом удовлетворении и странном чувстве завершённости.
«Она... она так не может? », — выдохнул я наконец, сам удивившись своей смелости.
Сергей повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло понимание. Он ухмыльнулся, довольный.
«Кто?Твоя мама? Конечно, нет. Она женщина. Она принимает, но она всегда остаётся собой. А ты... — его пальцы снова легли на шёлк, прикрывающий мою кожу. — Ты становишься кем-то другим. Ты растворяешься. И в этом вся прелесть».
Он сказал это без жестокости, как констатацию факта. И я понял, что он абсолютно прав. Мама искала в нём мужчину для себя. А я в нём искал возможность потерять себя. И он давал нам обоим именно то, что мы хотели. Но только мне он давал нечто большее — возможность стать собой. Тем, кем я боялся быть.
На следующее утро я проснулся от звука шагов на кухне и запаха кофе. Я лежал, не решаясь пошевелиться, прислушиваясь к каждому звуку. Это был его дом теперь. Его территория.
Дверь в мою комнату открылась без стука. Он стоял на пороге, опираясь о
Воспитание Елены