в меня, и в его взгляде не было ничего, кроме тёмной, всепоглощающей концентрации. Это был самый интимный момент в моей жизни. Я был обнажён не только физически, но и духовно — весь мой стыд, моё желание, моя покорность были как на ладони.
Он вошёл в меня медленно, не отрывая глаз. Боль была притупленной, знакомой, почти сразу растворившейся в нарастающем удовольствии. Но сейчас было не только это. Было нечто невыразимо большее.
В этой позе, лицом к лицу, некуда было спрятаться. Я видел каждую эмоцию на его лице — сосредоточенность, наслаждение, власть. И он видел всё моё: моё облегчение, моё обожание, мою полную капитуляцию. Каждое его движение находило отклик не только в моём теле, но и в моих глазах. Я чувствовал, как таю, как исчезаю, растворяясь в нём, в этом моменте.
Он наклонился ниже, его губы коснулись моих, и это был уже не поцелуй, а разделённое дыхание, тихие, прерывичные стоны, которые он ловил ртом. Его руки сплелись с моими, прижимая их к дивану по бокам от головы. Я был не просто под ним. Я был в плену. И это был самый сладкий плен на свете.
Он не сводил с меня глаз, даже когда его движения стали резче, быстрее. Он наблюдал, как я разваливаюсь на части, как моё лицо искажается от нарастающего экстаза. Он видел всё. И ему это нравилось.
Когда пик наступил, это было не взрывом, а тотальным, всепоглощающим растворением. Я не закричал, а застонал, захлёбываясь, и слёзы сами потекли из моих глаз. Он не отворачивался, а смотрел, как я плачу от переполнявших меня чувств, и в его глазах читалось глубочайшее удовлетворение.
Он рухнул на меня, и я ощутил всю его тяжесть, его потное, горячее тело. Его лицо уткнулось в мою шею, и он издал долгий, глубокий выдох. Мы лежали так, сплетённые, пригвождённые к дивану этим моментом, и я чувствовал, как его сердце колотится в унисон с моим.
Он не ушёл сразу. Он остался внутри меня, тяжёлый, расслабленный, и его рука лежала на моей груди, как будто так и должно было быть.
«Вот видишь, — прошептал он наконец, его губы коснулись моей мочки уха. — Совсем как муж с женой».
И в этих словах не было насмешки. В них была странная, извращённая нежность. И я понял, что это — эта поза, этот взгляд, эта полная, безоговорочная открытость — было куда более интимно и страшно, чем любая страсть в темноте. Это было признание. И я принял его, как и всё остальное, что он мне давал.
Следующее утро началось с тишины, но на этот раз она была иной — не звенящей и напряжённой, а мягкой, обволакивающей, почти домашней. Я проснулся первым. Лучи солнца падали на пустую половину кровати, и на мгновение сердце ёкнуло от страха, что всё это был сон. Но потом я услышал мерный, громкий храп из гостиной и улыбнулся сам себе, чувствуя глупую, почти девичью радость.
Осторожно подобрав с пола его футболку, я натянул её на себя. Ткань была грубой и пахла им — табаком, потом, чем-то неуловимо мужским. В этом запахе была такая неприкрытая реальность, что аж перехватывало дыхание. Я вышел в коридор на цыпочках. Он спал на диване, раскинувшись, как хозяин, закинув руку за голову. Одеяло сползло, обнажив мощный торс, и я на несколько минут застыл, просто глядя на него, на этого мужчину, который перевернул мой мир с ног на голову.
Желание сделать что-то для него, что-то хорошее, возникло внезапно и мощно. Я хотел, чтобы этот день был идеальным. И у меня
Однажды у Надьки