«Он же взрослый, — повторил Сергей, целуя её в шею. — И он уже всё знает. Правда?»
Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Моё сердце колотилось где-то в горле.
Они ушли в спальню, притворив дверь. Но через несколько минут она приоткрылась. Он сделал это специально. Чтобы я слышала.
И я услышала. Сначала её сдавленный смех, потом — его низкий голос, что-то говоривший ей. А потом началось. Звуки стали громче, резче, откровеннее, чем когда бы то ни было. Мама не сдерживалась — она кричала, стонала, выкрикивала его имя. А он... он работал с ней. Я слышала каждый шлепок его тела о её, каждый её исступлённый взвизг.
Я сидела на кухне, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и слушала. И сравнивала. С тем, как это было со мной.
С ней он был громким, демонстративным, почти что театральным. Он доказывал ей что-то. Покорял её. Со мной он был тише, сосредоточеннее, его власть была не шумной, а тотальной, впитывающей, растворяющей. С ней он удовлетворял плотскую страсть. Со мной... он творил.
Но знание этого не спасало. Наоборот. Каждый её стон, каждый её крик удовольствия вонзался в меня острым лезвием самой чёрной, самой ядовитой зависти. Она была там. В его объятиях. Она получала его так, как я никогда не смогу — открыто, громко, не скрываясь. Её тело, настоящее, женское, принимало его, и он наслаждался им.
А я сидела здесь. С его семенем в животе и его таблетками в крови. С его именем на губах и его образом в голове. С его будущим телом, которого ещё не было.
Я зажмурилась, пытаясь заглушить звуки, но они лишь становились громче. Я представила её лицо — искажённое наслаждением, её тело, изгибающееся под ним. И мне захотелось кричать. Кричать от обиды, от несправедливости, от дикого, животного желания поменяться с ней местами. Не просто стать такой же, как она. Стать ею. Получить её право на него.
Я тихо плакала, уткнувшись лицом в колени, а за стеной продолжалась эта сладкая, невыносимая пытка. И я понимала, что он всё это затеял специально. Чтобы закалить меня. Чтобы эта зависть сожгла последние остатки сына и выковала из пепла Алёну. Или чтобы сломать окончательно.
Звуки за стеной достигли пика — дуэль её восторженного визга и его низкого, победного рыка — и затем резко смолкли.
В квартире воцарилась тишина, густая, звенящая, нарушаемая только моим прерывистым дыханием. Я сидела в темноте, вся промокшая от слёз, и понимала, что он своего добился. Я завидовала своей матери. Больше, чем когда-либо чего-либо хотела. И эта зависть была самым сильным наркотиком, который он мне дал.
Следующая неделя превратилась в одно сплошное, размытое полотно из утренних таблеток, гипнотических сеансов у зеркала и вечерних спектаклей. Днём я принадлежала ему. Он был моим архитектором, моим гуру, моим единственным проводником в новую реальность. Мы гуляли, он водил меня по бутикам, заставляя примерять вещи, которые пока ещё сидели на мне нелепо, и покупал их с невозмутимым видом, словно вкладываясь в перспективный актив. Он учил меня двигаться, говорить тише, смотреть на мир не прямым мужским взглядом, а сквозь призму мягкой, завуалированной женской оценки.
А вечера принадлежали им. Маме и ему. Они ужинали вместе, смеялись, смотрели фильмы, а потом удалялись в спальню. И каждый раз дверь оставалась приоткрытой ровно настолько, чтобы до меня долетали звуки их любви — теперь уже привычные, но от этого не менее болезненные. Я научилась не плакать. Я научилась сидеть в своей комнате, сжимая подушку, и
Что я делал с тетей в деревне