предательском теле своё собственное отражение и радовалась этому?
Я подняла глаза и поймала свой взгляд в отражении на тёмном экране выключенного телефона. Бледное лицо, слишком большие глаза. И в них уже не было прежнего ужаса. В них читалось нечто иное. Голод. Нетерпение. Желание, чтобы эти изменения ускорились, чтобы грудь выросла быстрее, чтобы бёдра округлились, чтобы она — и он — увидели в меня не намёк, а готовый результат.
Я хотела, чтобы она снова обняла меня. Чтобы снова упёрлась в меня своей грудью. Чтобы почувствовала, что у меня появилась своя. Чтобы её удивление сменилось восторгом. Его восторгом.
И я поняла, что игра вступила в новую фазу. Она больше не была слепой. Она стала соучастницей. Пусть и не осознавая этого до конца. И от этого становилось и страшнее, и в тысячу раз слаще.
Прошло ещё две недели. Две недели метронома: таблетки, зеркало, тетрадь, его пристальный взгляд, её вкрадчивые улыбки. И тихая, неумолимая работа химии внутри меня.
Однажды утром, принимая душ, я провела руками по плечам и замерла. Кость под кожей чувствовалась так же отчётливо, но... линия стала иной. Меньше углов. Плавнее. Я резко вытерлась и подошла к большому зеркалу в спальне. Повернулась боком. Да, это было не самообман. Мои всегда широкие, неуклюжие плечи визуально стали уже, покатыми. Лучше вписывались в силуэт.
А потом я надела джинсы. Старые, мои, не мамины. И они... они сидели иначе. На бёдрах ткань натянулась, обрисовывая новую, незнакомую округлость. Они не были полными, нет. Но костистости и впалости уже не было. Была плавная, женственная линия от талии вниз. А когда я повернулась спиной к зеркалу, сердце ушло в пятки.
Там, где раньше была плоская, ничем не примечательная мужская попа, теперь угадывалась лёгкая, но уже вполне отчётливая форма. Небольшая, упругая, в самой что ни на есть соблазнительной, «сердечком» форме. Я провела рукой по ней, чувствуя под тканью новую, мягкую полноту. Это было не воображение. Это было реально.
Но самое большое изменение ждало меня выше. Я надела облегающую белую футболку и застыла. На груди, чуть ниже ключиц, уже чётко проступали два небольших, но уже уверенных выпуклости. Они не были ещё грудью, нет. Это были скорее набухшие, опухшие холмики, болезненные при нажатии. Но они были. Мои.
Я медленно стянула футболку и подошла к зеркалу вплотную. Ареолы, которые раньше были бледно-розовыми и почти незаметными, потемнели до цвета кофе с молоком и увеличились в диаметре. А сами соски... они были постоянно твёрдыми, напряжёнными, чувствительными до боли. Они выделялись, твёрдые и тёмные, на набухшей ткани, и малейшее дуновение воздуха или трение ткани заставляло их сжиматься и ныть сладкой, раздражающей болью.
Я была одновременно в ужасе и в экстазе. Это работало. Таблетки работали. Его план работал.
В тот день я не могла усидеть на месте. Я ловила на себе своё отражение в каждом зеркале, в каждом тёмном окне. Моя походка изменилась сама собой — я стала ставить ноги уже, покачивать бёдрами, чувствуя, как новая плоть на них колышется при каждом шаге. Джинсы мягко обтягивали мою новую попу, и это ощущение сводило с ума.
Когда Сергей вернулся вечером, он сразу всё увидел. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по мне с ног до головы, задержался на моей груди, отчётливо видной под тонкой тканью домашней майки, на бёдрах, на новой линии плеч. Он молча подошёл, обнял меня сзади, его большие руки легли мне на живот, а подбородок — на макушку.
«Ну вот, — прошептал он, и его голос вибрировал у меня в затылке. — Начинается. Моя девочка начинает расцветать».
День рождение