слушать, превращая боль и зависть в топливо. Каждый её стон был напоминанием о том, чего я была лишена. И о том, к чему я должна стремиться.
Однажды днём, когда мама была на работе, Сергей позвал меня в гостиную. Он сидел на диване с старой, кожаной фотоальбомом на коленях — я помнила его, мама часто его листала.
«Иди сюда, Алёна», — сказал он, и в его голосе звучала странная, торжественная нота.
Я подошла и села рядом. Он пахнул дорогим табаком и чем-то ещё — властью и знанием. Он открыл альбом. На пожелтевших фотографиях смеялась молодая, ослепительно красивая девушка с огромными глазами и тёмными волосами до плеч. Мама. Лет восемнадцати.
«Смотри, — его палец, большой и грубый, лег на изображение. — Вот она. Твоя мама. В твоём возрасте».
Я смотрела. На её беззаботную улыбку, на лёгкую, едва наметившуюся округлость щёк, на тонкую, изящную шею. Она была прекрасна.
«А теперь посмотри сюда, — он взял меня за подбородок и мягко, но неумолимо повернул моё лицо к большому зеркалу на стене напротив. — Видишь?»
Я видела. Своё лицо — всё ещё угловатое, бледное, с тёмными кругами под глазами от бессонницы и внутренней борьбы. Но что-то уже начало меняться. Черты будто смягчились, кожа стала тоньше, прозрачнее. Взгляд стал глубже, тревожнее. И в этом взгляде, в овале лица, в разлете бровей...
Сергей встал и подошёл ко мне сзади, положив руки на мои плечи. Его отражение в зеркале смотрело поверх моей головы, сравнивая.
«Нос, — произнёс он тихо, почти шёпотом. Его пальцы легли на переносицу. — Тот же самый, прямой, с едва заметной горбинкой. Только у тебя он... изящнее».
Его руки скользнули ниже, едва касаясь моих скул через кожу.
«Скулы. Тот же разлёт. Та же линия. У неё они скрыты щёчками, а у тебя... проступают. Как у балерины».
Пальцы коснулись губ.
«Рот. Совершенно идентичный. Та же полнота, та же припухлость нижней губы. Ты улыбнись».
Я попыталась растянуть губы в улыбку. Неловко, неестественно.
«Вот, видишь? — он улыбнулся сам, и наши улыбки в зеркале наложились друг на друга, будто подтверждая его слова. — Один в один. Только твоя... загадочнее. Грустнее».
Он замолчал, давая мне впитать это. Я вглядывалась в наше отражение — его и моё, и призрака молодой матери на фотографии. И правда, черты были те же. Но собраны иначе. Она была ярким, жизнерадостным цветком. Я — его бледной, ночной, ещё не распустившейся копией.
«Вы как две версии одной и той же песни, — продолжил он, его голу стал мечтательным, заворожённым. — Она — весёлый, заводной сингл. А ты... — его руки легли мне на плечи, —. ..ты глубокий, меланхоличный ремикс. Более сложный. Более интересный».
Он наклонился и прижался губами к моей шее, прямо под ухом, и от его прикосновения по телу побежали мурашки.
«Ты — её улучшенная версия, Алёна. Её потенциальная версия. То, кем она могла бы стать, если бы у неё был... правильный направляющий».
Он выпрямился и снова посмотрел на фотографию, а потом на меня.
«Скоро изменения станут заметны не только нам. И она увидит. Увидит в тебе своё отражение. Только более прекрасное. И более... послушное».
Он закрыл альбом с тихим стуком.
«А теперь иди, отдохни. Скоро вечер. — Его взгляд стал твёрдым, возвращая меня к суровой реальности. — А вечером... ты снова будешь слушать. И сравнивать. И помнить, ради чего всё это».
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и пошла в свою комнату, чувствуя, как внутри меня борются восторг и ужас. Я была похожа на неё. Я была её отражением. Её тенью, которая скоро должна была затмить
Продлёнка