И когда вечером из-за стены снова понеслись её счастливые стоны, я слушала их уже по-другому. Я представляла, что это не она. Что это я. Та, с фотографии. Та, что в зеркале. Та, которой мне суждено было стать. И зависть горела уже не так ярко. Её место начинала занимать холодная, терпеливая уверенность хищника, высматривающего свою жертву.
Ещё одна неделя растворилась в череде одинаковых дней, отмеряемых ритмом таблеток и гипнотическими сеансами перед зеркалом. Но что-то начало меняться. Воздух в квартире стал густым, насыщенным невысказанными словами и многозначительными взглядами.
По вечерам мы собирались в гостиной. Я сидела за столом, делая вид, что читаю или смотрю в телефон, а на самом деле — писала в свою тетрадь. Новые описания. В них было меньше неуверенности и больше... деталей. Я уже не просто хотела грудь. Я описывала, как будет выглядеть ареола, как будет меняться её чувствительность в разные дни цикла, как будет колоть кожу на сосках от холода.
А они, мама и Сергей, располагались на диванчике. Они не целовались при мне, не обнимались откровенно. Они... шушукались. Сидели близко-близко, и он что-то говорил ей на ухо, и она заливалась тихим, счастливым смехом. А потом они оба смотрели на меня. Непродолжительно, украдкой. И в их взглядах было что-то общее — какое-то оживлённое, заговорщическое любопытство.
Иногда мама ловила мой взгляд и улыбалась — странной, немного грустной, но тёплой улыбкой. Как будто видела во мне что-то, чего я сама ещё не видела. Сергей же смотрел на меня своим обычным, тяжёлым, оценивающим взглядом, но в нём теперь читалось одобрение. Как будто спектакль, который он режиссировал, шёл точно по плану.
Однажды утром я сидела на кухне одна, медленно поедая свой предписанный завтрак — безвкусную овсянку с ягодами, омлет и очередной зелёный смузи. Я была погружена в себя, в свои мысли, в странные, новые ощущения в теле — лёгкую тошноту, повышенную чувствительность сосков, которые текли от малейшего трения о ткань майки.
Вдруг сзади ко мне подошла мама. Я не слышала её шагов. Она мягко обняла меня сзади, прижавшись щекой к моей голове.
«Доброе утро, сыночек мой, — прошептала она, и её голос был тёплым и сонным. — Как спалось?»
Я замерла. Её объятия были привычными, но сейчас... сейчас всё было иначе. Она упёрлась в мою спину своей грудью. Полной, мягкой, тёплой грудью взрослой женщины. Я почувствовала каждую её округлость, каждую выпуклость через тонкую ткань её халата и моей футболки.
И внутри меня что-то оборвалось. Волна самой чёрной, самой горькой зависти смешалась с острым, пронзительным желанием. Я захотела этого. Не абстрактно, не в будущем. Прямо сейчас. Захотела иметь такую же грудь, такую же мягкость, такую же власть, которую она имела над мужчинами просто фактом своего существования. Чтобы моя спина тоже была такой же округлой, чтобы моя грудь тоже могла так обнимать.
Я сидела, окаменев, боясь пошевелиться, чтобы она не почувствовала дрожь, которая пробежала по моему телу.
И тогда она сказала это. Тихо, задумчиво, будто размышляя вслух, она провела рукой по моим волосам и произнесла:
«Знаешь, а ты всё больше на меня становишься похож. Прямо как я в твои годы. Такие же черты... такой же взгляд...»
Она рассмеялась лёгким, колокольчиком смехом и отпустила меня, потрепав по плечу.
«Может, и хорошо. Будешь красавчиком, у меня красавицы! Доедай свой завтрак».
Она ушла, насвистывая что-то под нос, оставив меня в состоянии полного столбняка. Я сидела, уставившись в тарелку с овсянкой, и не могла дышать.
Она видела. Она видела изменения, которые были пока ещё невидимы для постороннего глаза. И она... одобряла? Она видела в моём
Моя младшая сестрёнка (Полная версия)