Мы замерли в полушаге друг от друга. Её сонные глаза скользнули по мне, и сначала в них не было ничего, кроме ленивого удивления. А потом... потом её взгляд упал на мою грудь. На этих двух маленьких, но абсолютно женских выпуклостях с тёмными, налитыми сосками.
Её глаза расширились. Сон как рукой сняло. Она смотрела, не мигая, на мои набухшие, не по-мужски оформившиеся грудки, на тёмные, контрастирующие с бледной кожей ареолы, на мои напряжённые соски. Её взгляд скользнул ниже, к моему всё ещё мужскому достоинству, такому жалкому и неуместному рядом с этими новыми, нарождающимися женскими признаками. И на её лице отразилось такое потрясение, такое полное, абсолютное непонимание, что она, кажется, забыла, что тоже абсолютно обнажена передо мной.
«Сын... — прошептала она, и в её голосе был чистый, неподдельный шок. — Что это... У тебя...»
И тогда она сделала это. Её рука, будто против её воли, потянулась вперёд. Сначала кончиками пальцев, осторожно, будто боясь обжечься или разбудить меня. Тёплые, знакомые пальцы коснулись моей кожи чуть ниже ключицы, и я вздрогнула от прикосновения и от той ледяной волны стыда, что накатила на меня.
Её прикосновение было тёплым и шершавым от крема для рук. Пальцы мягко, почти с медицинским любопытством, ощупали набухшую кожу моей груди, провели по ареоле, едва коснулись соска. Она коснулась правой груди, провела пальцем по округлости, чуть ниже соска. От этого прикосновения по телу пробежали мурашки, и сосок сжался ещё сильнее, заявляя о себе жгучей болью.
Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Во мне бушевал ураган из стыда, паники и какого-то дикого, извращённого триумфа.
Её пальцы сомкнулись вокруг моей груди, мягко сжали её, помяли, оценивая упругость, форму. Её лицо было бледным, абсолютно потерянным. Она делала это не как мать, не как любовница. Она делала это как учёный, столкнувшийся с необъяснимым феноменом.
«Они... настоящие... — прошептала она, и в её голосе было что-то помимо шока. Было какое-то странное, заворожённое любопытство. — Но как...»
И тогда, не отрывая от меня взгляда, она подняла свои руки и взяла в них свою собственную, полную и тяжёлую грудь. Она сделала это неосознанно, инстинктивно, словно пытаясь сравнить, найти объяснение. Она смотрела на мою маленькую, только начинающую расти грудь, и на свою — зрелую, сформировавшуюся. Две версии одного и того же. На разных стадиях. На разных телах.
В этой сюрреалистичной сцене, в полумраке коридора, мы стояли — мать и её ребёнок, обнажённые, — и она сравнивала наши тела, пытаясь осознать необъяснимое. Длилось это, наверное, всего несколько секунд.
Её взгляд наконец-то скользнул ниже, по моему плоскому животу, к тому месту, где между бёдер всё ещё висел мой маленький, бесполезный теперь член. И это, кажется, окончательно вывело её из ступора. Её собственная нагота будто ударила её по лицу. Она резко отдёрнула руку, как от огня, и густая краска стыда залила её щёки и шею.
«О боже... — она замотала головой, её глаза наполнились ужасом и смущением. — Прости... я... я не...»
Она резко развернулась и почти побежала обратно в спальню, оставив меня одну в коридоре, мокрую, голую, с горящими от стыда и какого-то дикого, запретного возбуждения щеками, с грудью, которая всё ещё горела от прикосновения её пальцев. Я стояла, не в силах пошевелиться, и слышала, как за стеной захлопнулась дверь спальни. Я осталась стоять одна перед зеркалом, дрожа от адреналина. На месте, где её пальцы сжимали мою грудь, осталось горячее, жгучее пятно. Я посмотрела на своё отражение — на испуганные
ЖИТИЕ МОЕ часть 1 "Классное уёбище"