его рук скользнула вверх, и большой палец грубо, без предупреждения, провёл по моему соску через ткань. Больно-сладкая молния пронзила меня, и я непроизвольно вскрикнула и прогнулась.
«Чувствительные, — констатировал он с удовлетворением в голосе. — Так и должно быть. Скоро будут болеть сильнее, когда начнут расти. Придётся потерпеть».
Он отпустил меня и отошёл, чтобы снять куртку, будто только что констатировал погоду.
Мама заметила позже, за ужином. Её взгляд зацепился за мою грудь, и она нахмурилась.
«Сын, а у тебя что... грудь стала какой-то странной? Или мне кажется?» — она даже прищурилась. — «Или ты поправился? Бёдра как-то...»
Я покраснела и опустила глаза, не зная, что сказать.
Сергей парировал вместо меня, спокойно отрезая себе кусок мяса.
«Возраст, Лена. Гормоны играют. Фигура формируется. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — Скоро будет видно, в кого он пошёл. Дай срок».
Мама покачала головой, но не стала спорить.
«Ну, главное, чтобы здоровье было в порядке. Может, к врачу сходить?»
«Я всё контролирую, — мягко, но твёрдо сказал Сергей, и в его тоне прозвучало окончательное решение вопроса. — Не волнуйся. Всё идёт по плану».
После этих слов он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала тот самый «план». И холодный восторг от его воплощения.
В тот вечер, ложась спать, я долго стояла перед зеркалом. Я смотрела на своё преображённое тело — на эти намётки на груди, на новую линию бёдер, на тёмные, набухшие соски. И я не чувствовала страха. Я чувствовала голод. Желание, чтобы это шло быстрее. Чтобы изменения стали очевидны для всех. Чтобы мама ахнула. Чтобы он... чтобы он смотрел на меня с тем же вожделением, с каким смотрел на неё.
Я легла в постель и прикоснулась к своим новым, болезненным грудям. Боль была сладкой. Она была доказательством. Доказательством того, что Алёна — не просто имя в зеркале. Она воплощается.
Это случилось на утром. Тишина в квартире была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов в гостиной и шумом воды в моей душевой кабине. Я стояла под почти кипящими струями, пытаясь смыть с себя остатки сна и странные, новые ощущения. Моё тело больше не было моим — оно было проектом, полем битвы, где химия побеждала биологию.
Я выключила воду и, ступив на холодный кафель, накинула на себя махровое полотенце. Оно было большим и пушистым, но я не спешила закутываться. Мне нравилось это редкое уединение, возможность рассмотреть себя без его оценивающего взгляда. Влажный воздух был сладок и обжигающий, а капли воды стекали по новым изгибам моего тела.
Я подошла к запотевшему зеркалу и провела рукой по стеклу, очищая полосу. И там, в отражении, я увидела её. С кожей, покрасневшей от горячей воды. С влажными тёмными волосами, прилипшими к щекам и шее. Алёну. Её можно было узнать по уже заметно округлившимся бёдрам, по нежной впадине живота, по самой чувствительной части — по набухшим, болезненным грудям с тёмными, огромными ареолами и твёрдыми, как камешки, сосками. Да, теперь это можно было назвать именно так. Не просто набухшими холмиками, а двумя небольшими, но уже вполне оформленными грудями. Они были крошечными, может, нулевого размера, но это была именно грудь — с соблазнительным изгибом снизу, с тёмными, расширившимися ареолами и с твёрдыми, каменными от холода и чувствительности сосками.
Я не слышала, как дверь в ванную открылась. Первым, что я почувствовала, был поток холодного воздуха из коридора. Я обернулась.
Мама. Совершенно голая. Только что поднявшаяся с постели, сонная, с растрёпанными волосами. Она шла в душ, и её тело, знакомое и родное, сияло в полумраке утра зрелой,
Шахтерское