я понимала, что это не про печенье. Это про нечто гораздо большее. Но задавать вопросы означало бы разрушить хрупкую магию этого действа. А я не хотела его разрушать. Я хотела, чтобы оно длилось вечно.
Глава 5: Процесс кормления
Я решил, что пришло время. Месяц прогулок, пробежек, печенья из рук — вся эта «социализация» сделала свое дело. Теперь нужен был следующий этап — более близкий, более интимный контакт. Ужин.
Я не спросил её. Я сообщил. «Сегодня я приглашаю тебя на ужин. К себе». Она промямлила что-то насчёт «не надо затруднений», но я уже положил трубку. Возражения не были частью плана.
Приготовление ужина в подвале было квестом на выживание. Компактная плитка с одной работающей конфоркой, крошечная раковина с вечно холодной водой, отсутствие нормальной вентиляции — всё это было моим привычным адом. Но сегодня ад должен был преобразиться. Я потратил два часа на то, чтобы вычистить помещение. Убрал холсты в дальний угол, накрыл их простыней, словно трупы. Вымел пыльные паутины с углов, протер единственный стол — старый, поцарапанный, служивший мне и обеденным столом, и рабочим местом. Пахло теперь не скипидаром и плесенью, а слабым ароматом хлорки и чего-то нового, незнакомого этому месту — ожиданием.
Я приготовил рыбу. Морского окуня. Это было логично: лёгкое, полезное, диетическое мясо. Никаких тяжёлых соусов, ничего, что могло бы перебить естественный вкус или вызвать несварение. Но в условиях подвала это был подвиг. Разделывать тушку при тусклом свете единственной лампы, отделяя филе от костей с хирургической точностью, когда пальцы пахли не рыбой, а скипидаром. Жарить на сквозняке, который норовил потушить слабый огонь конфорки. Каждое движение было выверено, продумано, как сложная инженерная операция. Я делал это для неё. Преодолевал негостеприимство своего логова, чтобы сделать его приемлемым для неё.
Она пришла ровно в восемь, как и было оговорено. Пахла дождём и своим каким-то цветочным шампунем, который врезался в обоняние острым клином, перебивая запах чистоты и жареной рыбы. Я усадил её за стол, который нарочно поставил так, чтобы свет от лампы падал прямо на неё, оставляя остальное пространство подвала в таинственном полумраке. Она была моим главным блюдом, самым ярким пятном в композиции.
— Расслабься, — сказал я, принося тарелки. Свой голос я сделал ровным, убаюкивающим. — Всё уже готово.
Она пыталась шутить, говорить о чём-то, о работе, о погоде, о духоте в подвале. Я почти не слушал. Я наблюдал за её руками, за тем, как она нервно перебирает салфетку, за тем, как её глаза скользят по затененным углам, где прятались призраки моих картин. Она была напряжена. Это было недопустимо. Напряжение — это барьер. Его нужно было снять.
Когда она потянулась за вилкой, я мягко, но твёрдо остановил её руку. Мои пальцы легли на её запястье, чувствуя под кожей частый, птичий пульс.
— Позволь мне. Я же знаю, к чему ты привыкла.
Она посмотрела на меня с удивлением, смешанным с легкой паникой. Я взял её вилку, наколол идеальный, небольшой кусочек белого нежного филе, поднёс ко её рту.
— Открой рот.
Она засмеялась с нервной дрожью.
— Грэм, я сама могу, я не ребёнок...
— Я знаю. Но я хочу это сделать. Ты же уже делала это. И для меня в этом есть своя красота. Свой ритуал. Точность жеста. Осознанность момента. Пожалуйста.
Она смутилась, но послушно открыла рот. Я вложил в него кусочек. Она прожевала, смотря на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался полный когнитивный диссонанс.
— Вкусно? — спросил я.
— Очень, — прошептала она, и голос её дрогнул.
Я наколол следующий кусок. И следующий. Кормление было идеально выверенным процессом. Я давал
Я Аня и как секс поменял мне жизнь