меня. Чистил рыбу этими своими вечно пахнущими скипидаром руками, жарил её на одной конфорке — для меня. Он вложил в этот ужин столько внимания, сколько другие не вкладывали за все месяцы отношений.
И когда он смотрел на меня, поднося вилку, в его глазах не было насмешки или превосходства. Была та самая «ясность», о которой он говорил. Полная поглощённость процессом. Мной. В этот момент я была для него не Офелией-соседкой, не Офелией-женщиной. Я была... всем. Центром вселенной, которую он выстроил вокруг этого стола, этого кусочка рыбы.
И в этом была пьянящая, опьяняющая сила. Быть единственным и главным объектом чьего-то абсолютного внимания. Чьей-то тиранической, всепоглощающей заботы. Это было унизительно и по-королевски лестно одновременно. Это было стыдно — и бесконечно приятно. Он видел меня насквозь, видел мою потребность быть значимой, нужной, и он удовлетворял её самым неожиданным и прямым способом. Он не дарил мне цветы — он кормил меня с руки. Он не говорил комплиментов — он изучал дрожь моих ресниц.
И я... я принимала это. Потому что за всем этим стояла чудовищная, не знающая компромиссов искренность. Он не играл в галантного кавалера. Он был самим собой. И в своем безумии он был честнее всех здоровых мужчин, что были в моей жизни.
Я облизала его палец. Потому что это было продолжением ритуала. Потому что это было правильно. Потому что в этот момент я чувствовала себя по-настоящему любимой. Такой, какая я есть. Странной, сложной, ненормальной. Его.
Он убирал со стола, а я сидела в ореоле света, чувствуя, как жар медленно отступает с моих щёк, оставляя после себя глухое, смиренное тепло. И тихую, почти невыносимую благодарность.
Глава 6: Симбиоз
Я задумался. Процесс шёл, как ни странно, в обе стороны. Я менял Офелию, лепил и шлифовал, подгоняя под идеал, который носил в голове — идеал верности, покорности, безусловной и безоговорочной любви. Но и она меняла меня. Неосознанно, конечно, самим фактом своего существования. Своим присутствием, своей человеческой, порой наивной потребностью в каком-то социальном взаимодействии, которое выходило за рамки моих первоначальных, строго утилитарных планов. Она вносила в мой мир элемент непредсказуемости, и мне приходилось подстраиваться.
После продажи тех двух картин во мне что-то щёлкнуло. Не сам факт продажи, а её причина — «пророческий хаос» и «распад антропоцена». Я вдруг осознал, что моё уединение, моя затворническая жизнь в подвале — это не признак гениальности, а простая лень и пораженчество. Настоящий хозяин обеспечивает своё существо. Если я хозяин, то мой питомец должен жить в достатке, без забот. Ей нужна была не конура, а просторная, светлая квартира. Не объедки с моего стола, а качественная, отборная еда. Не самодельный ошейник из старого ремня, а красивые, дорогие, статусные вещи, подчёркивающие её ценность и, следовательно, мою состоятельность как её владельца.
Я занялся интенсивным, почти что агрессивным продвижением своих работ. Перестал быть угрюмым, непонятым гением из подвала. Я стал предприимчивым, расчетливым дельцом от искусства. Создал аккаунты в соцсетях, где выкладывал не только готовые работы, но и тщательно срежиссированный процесс: кисти в стакане на фоне заляпанного краской стола, крупные планы палитры с хаотичным, но выверенным по колориту набором красок, свои руки в пятнах ультрамарина и охры. Я писал не о вдохновении, а о технике, о влиянии Бэкона на современный портрет, о дегуманизации в духе Чимичо. Я нашёл через интернет несколько салонов интерьера, готовых взять мои картины на комиссию. Написал настойчивые, уверенные письма владельцам небольших галерей, предлагая не «взглянуть на моё творчество», а свои услуги как уникального продукта. Я говорил с ними не как стеснительный художник,
Волшебный сон