ей ровно столько, сколько нужно было прожевать без усилий, выдерживая паузу, следя за тем, чтобы она проглотила. Я не сводил с неё глаз, изучая малейшие изменения в её лице, игру света на её коже.
— Ты знаешь, в этом есть свой эротизм, — сказал я спокойно, как если бы говорил о технике мазка в живописи. — Полное доверие. Ты принимаешь от меня пищу. Позволяешь мне заботиться о тебе. Позволяешь мне быть тем, кто даёт тебе силы. Это очень интимно. Глубже, чем любая страсть. Это акт творения. И ты в этот момент невероятно красива. Как живой натюрморт.
Она раскраснелась. Алая волна залила её щёки, шею, зону декольте. Она пыталась отвести взгляд, но я держал его. Она была прекрасна в своём смущении. Как полотно, на котором эмоции проявлялись самыми яркими, чистыми красками.
— Твои ресницы дрожат, — заметил я, поднося очередную порцию. — Когда ты смущаешься. Это очаровательно. Как трепет крыльев мотылька на солнце.
Она машинально открыла рот, всё ещё пылая, полностью покорившись ритуалу.
— Я читал, — продолжал я свой монолог, пока она жевала, — что в некоторых архаичных культурах кормление с руки — это высшая форма нежности и принятия. Выше поцелуя. Ты не просто делишься едой. Ты делишься жизнью. Своей сущностью. И сейчас я делюсь с тобой своей. Вкладываю в тебя часть своего мира. Самую отборную.
Я кормил её до тех пор, пока тарелка не опустела. Она не произнесла ни слова, лишь изредка кивала, покорная, смущённая, прекрасная. Когда процесс был завершён, я отложил вилку, удовлетворённо кивнул.
— Вот и всё. Теперь ты сыта. Теперь ты часть этого.
— Спасибо, — выдохнула она, и в её голосе была странная смесь облегчения и опустошения.
— Не за что. Для меня это было важно.
Я собрал последнюю каплю соуса с тарелки и поднес к ее губам. Она замерла на мгновение, затем медленно, почти ритуально, облизала мой палец. Кожа губами была теплой и влажной.
Я аккуратно вытер ее губы салфеткой, движением точным и бережным, как будто снимая излишки лака с готовой работы.
Она сидела, всё ещё красная, и смотрела на свои руки, будто впервые видя их. Я убрал со стола, давая ей время прийти в себя, осознать глубину произошедшего. Эта ночь была важным шагом. Она позволила мне кормить себя. Она приняла мою заботу в самой базовой, самой примитивной форме.
Она постепенно училась быть моей. И я был бесконечно терпелив.
...Я сидела, всё ещё красная, и смотрела на свои руки, будто впервые видя их. Внутри всё звенело от тишины, гудело, как раковина после громкого концерта. Стыд и смущение пылали на моих щеках, но под этим пламенем тлело что-то другое. Что-то тёплое и странно-сладкое.
Он кормил меня. С руки. Как маленькую. Как... как животное.
Мысль должна была вызвать отторжение, бунт. Но его не было. Была лишь оглушительная, парализующая ясность: никто и никогда не заботился обо мне так. Не с такой концентрацией, с таким невероятным, пугающим вниманием. Никто не смотрел на меня так, словно каждое движение моего лица, каждый вздох — это уникальное событие, достойное изучения.
Алексей водил меня в модные рестораны, но его взгляд постоянно скользил по залу, оценивая, кто здесь есть, кто на него смотрит. Еда была фоном для его самопрезентации. Марк вообще считал ужины досадной формальностью на пути к десерту в моей постели.
А Грэм... Грэм не предлагал мне еду. Он предлагал мне весь себя в этом акте. Свою силу, свой контроль, свою... заботу. Да, это была забота. Странная, извращённая, доведенная до абсолюта, но забота. Он преодолел негостеприимство своего мира, чтобы накормить
Моя учительница химии.