возник его голос, спокойный и уставший: «Люди слишком сложные. Она никогда не предаст. Не потребует невозможного». И моя обида показалась мне мелкой, эгоистичной, почти что пошлой. Он дарил мне свои прогулки, свои метафоры, свое рычание для моей же защиты. Что я давала ему взамен? Немного молчаливого присутствия. Требовать большего было бы неблагодарностью.
В конце концов, я пошла одна. Без него улицы показались пустынными и слишком шумными одновременно. Не с кем было делиться мыслями, некому было показывать на смешную вывеску или на кота, греющегося на трубе. Я ловила себя на том, что оборачиваюсь, чтобы сказать что-то ему... но за мной был только ветер, гнавший по асфальту перекати-поле из пыли и бумажек. Ноги сами понесли меня по привычному маршруту. Свернуть на другую улицу не возникло и мысли — это было бы предательством по отношению к ритуалу. К нашей тропе.
Мне стало грустно. Не просто «жаль», а по-настоящему, физически ощутимо грустно. В горле стоял ком, в груди — тяжесть. Я привыкла к его присутствию. К его странным, нечеловеческим метафорам, которые вдруг стали казаться мне единственно верными. К его молчанию, которое было красноречивее любых слов.
Я дошла до кофейни, купила двойной латте и села у окна. Хлынул ливень, тяжелые капли застучали по стеклу, за которым мгновенно поплыл мир. Я представила его одного в том подвале, с его холстами и призраками. Или, может, он уже пишет тот самый портрет? Тот, что «выдающийся»? С кого?
И я поняла, что отчаянно хочу, чтобы он писал его с меня. Чтобы он смотрел на меня так пристально, как тогда. Чтобы видел сквозь меня, разбирал на пиксели и светотень. Лишь бы не смотрел сквозь меня, как сквозь пустое стекло, не видя и не узнавая. Лишь бы это молчание, эта сегодняшняя пропущенная прогулка, не означали, что я ему больше не интересна. Что я сделала что-то не так.
Лишь бы завтра он снова ждал у подъезда. С печеньем в кармане и своим тихим, немного хриплым «Привет» на устах. Я была готова даже на рычание. Лишь бы не на эту оглушительную, предательскую тишину. Я знала, что завтра приду. Раньше, может быть. На всякий случай. Чтобы ждать его, а не он меня. Это было только справедливо.
Глава 4: Тактильный контакт и новые маршруты
На следующий день он стоял на привычном месте, как ни в чем не бывало. В его позе читалась какая-то новая, деловая уверенность, будто он не просто ждал, а проводил плановый осмотр территории.
— Извини за вчерашнее отсутствие, — сказал он вместо приветствия, его голос был ровным, без тени сожаления. — Внезапно нагрянул клиент. Не какой-нибудь убивающийся над фото умершего йорка, а настоящий ценитель. Разглядел в углу мастерской один из моих старых, списанных в утиль холстов — тот, что вдохновлен ранним Босхом, помнишь, я рассказывал о его адских сценах как о метафоре человеческого подсознания? Так вот, этот чудак увидел в моих мазках не хаос, а «пророческий хаос» и купил сразу два. Сказал, что чувствует в них «грядущий распад антропоцена».
Он не извинялся, он читал лекцию. И я поняла, что не получила бы никаких объяснений, не приди я сейчас.
— Это же прекрасно! — искренне воскликнула я, отгоняя прочь вчерашние переживания. — Я за тебя рада. Настоящее признание!
— Признание — громкое слово, — парировал он, мягко касаясь моей спины, чтобы задать направление движения. — Скорее, курьез. Как если бы арт-критик нашел шедевр в мусорном баке. Но факт остается фактом: два холста, которые я считал неудачными попытками поймать ускользающую суть страдания, обрели ценителя. Ирония
счастливая банька