его слова ложились на тишину комнаты, как отточенные лезвия, — мы посетим наш парк. Но на этот раз всё будет иначе. Я хочу вывести тебя в самом чистом, самом истинном твоём состоянии. Без масок, без намёков. Только ты, твоя сущность и моя воля.
Он наклонился ко мне, и его дыхание коснулось моей кожи.
—Ты готова стать моим зверем полностью? Не на сцене, не для чужих глаз. Только для нас.
Я подняла на него взгляд, и ответ родился не из разума, а из самой глубины моего существа, из того тёмного, горячего места, где жила только потребность ему принадлежать.
—Да, Хозяин, — прошептала я, и голос мой звучал хрипло от предвкушения. — Я готова. Сделай меня своей собакой. Полностью.
Он улыбнулся и поцеловал меня в лоб, как будто благословляя на странное, священное причастие.
Тот самый парк. Вечер. Воздух был прохладен и свеж, пах мокрой травой и приближающимися сумерками. Он привёл меня в уединённую рощу, где свет фонарей едва достигал земли, создавая пятна света и глубокие тени.
Процедура облачения была ритуалом, медленным и методичным. Он начал с того, что застегнул на моих ногах широкие кожаные ремни с мягкой подкладкой, аккуратно, но плотно пристегнув мои щиколотки к ляжкам, согнув меня пополам. Каждая пряжка щёлкала с мягким, окончательным звуком, и с каждым щелчком моё обычное человеческое «я» отступало всё дальше.
Затем он надел на мои колени мягкие наколенники из неопрена, которые идеально повторяли их форму, защищая от острых камней и холодной земли. Потом взял мои руки и одну за другой облачил их в перчатки-лапки — из мягкой, эластичной кожи, с протекторами на ладонях, чтобы я могла опираться, не раня себя. Кожа была тёплой от его прикосновений и пахла им.
Потом он вставил пробку с хвостом — привычное, сладкое чувство наполненности, и шелковистый вес хвоста, лёгко упавший мне на спину.Затем одел парик с ушками. Последним он застегнул вокруг моей шеи ошейник — широкий, кожаный, с массивной металлической пряжкой, — и пристегнул к нему поводок. Его пальцы провели по коже под ошейником, проверяя, не слишком ли туго.
—Готово, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучало удовлетворение художника, завершившего работу. — Посмотри на себя.
Я не могла увидеть себя целиком, но я чувствовала. Чувствовала каждую деталь этого облачения, каждое ограничение, каждое разрешение. Я была не в костюме. Я была в новой коже. В новой форме. И это было прекрасно.
Он повёл меня по парку на четвереньках, и мир перевернулся, стал ниже, ближе, острее. Каждая травинка, каждый камушек под ладонями-лапками обрели невероятную значимость. Трава была мокрой от вечерней росы, и холодок влажной земли щекотал живот, заставляя кожу покрываться мурашками. Я двигалась, как умела — сначала неуклюже, по-человечески пытаясь координировать конечности, но постепенно находя странный, новый ритм. Неуклюже, по-собачьи, но с гордостью, потому что каждый мой шаг, каждый вздох был посвящен Ему.
Он шёл рядом, мой Хозяин, мой Бог. Его тень накрывала меня, а его присутствие было прочнее любого поводка. Он не тянул меня, лишь слегка направлял, мягкое давление кожаной петли на шее было языком, на котором он говорил со мной без слов. «Направо», — и я послушно сворачивала на указанную дорожку. «Стой», — и я замирала, переводя на него преданный взгляд, ловя каждое его слово.
Его рука то и дело опускалась на мою голову, большая, тёплая, тяжёлая. Он трепал меня по голове, водил пальцами за ухом, и я невольно прикрывала глаза от наслаждения, издавая тихое, похожее на мурлыканье урчание.
—Хорошая девочка, — ласково бормотал он, и эти слова были слаще любой похвалы.
Я тоже хочу так 2