— скуля и дрожа подо мной, или облизывая меня с благоговением, или когда я просто фистинговал её прямо на земле, под сенью старых клёнов. После этого она лежала у моих ног, тяжко дыша, с остекленевшим от блаженства взглядом настоящего зверя, в чьих глазах угасали последние отсветы заката.
Я всегда тщательно отмывал её после этого — не только из гигиенических соображений, но и как завершение ритуала. Сначала в душе, с шампунем, пахнущим кедром, и мягкой мочалкой, смывая с её кожи пот, землю и запах секса, который смешивался с хвойной смолой. Особенно тщательно я промывал её изнутри специально приобретённым мягким ершиком, чтобы не повредить нежную ткань. Из-за этого мытьё заметно затягивалось, продлевая отголоски её оргазмов. Потом я аккуратно расстёгивал ремни, снимал наколенники и перчатки-лапки, массируя затекшие мышцы, возвращая чувствительность онемевшим участкам кожи. И мы ложились спать вместе. Но у неё появилась странная, милая привычка: по утрам я обнаруживал её на другом краю кровати, у меня в ногах, обнявшей мои икры руками и прижавшейся к ним щекой, точно щенок, ищущий защиты и тепла, а за окном лишь занималась заря, и птицы начинали свой утренний хор.
Чтобы она чувствовала себя увереннее во время наших «прогулок», я купил ей специальную беговую дорожку с мягким, амортизирующим покрытием, которая стояла в углу нашей спальни. По её же собственной просьбе. Она тренировалась бегать на четвереньках по утрам, отрабатывая плавность движений, выносливость, укрепляя мышцы спины и плечевого пояса. Днём она была человеком — ходила на двух ногах, занималась музыкой, репетировала; её пальцы летали по клавишам рояля, извлекая сложные, полные страсти аккорды. Но с наступлением вечера, когда тени удлинялись, что-то в ней переключалось. Она подползала ко мне, терлась щекой о мою ногу и смотрела умоляюще, безмолвно прося зафиксировать ей ноги ремнями, чтобы снова опуститься на четвереньки и ощутить под ладонями шершавость паркета вместо привычного пола.
Она вживалась в роль с упоением, всей душой. Притворялась собачкой: лаяла (по-своему, тихо и поскуливая, но с искренним старанием), тыкалась носом в мою ладонь, «просила» еду, и я клал её ужин — кусочки запечённой курицы, овощи — в специальную металлическую мисочку с изящной гравировкой «Офа». Она ела с неё, низко наклонив голову, и это зрелище — её сгорбленная спина, беззвучное движение губ, преданный взгляд, устремлённый на меня снизу вверх, — почему-то не вызывало во мне отвращения, лишь тёплую, собственническую нежность, смешанную с лёгкой грустью. Мне нравилось, что она полюбила это. Не просто терпела как часть нашего странного договора, а именно полюбила — всей своей искренней, преданной натурой.
Но кульминацией, истинным апофеозом нашего симбиоза был наш ежемесячный выезд в загородное поселение, в дом, скрытый от посторонних глаз вековыми соснами. Два дня полного погружения, два дня, когда время замедляло свой бег, подчиняясь нашему ритму. На эти двое суток она полностью становилась моей сучкой — в прямом и переносном смысле. Она передвигалась только на четвереньках по холодному кафелю и тёплому дереву пола, старалась не говорить, общаясь со мной взглядами, жестами, тихими звуками, которые были красноречивее любых слов.
Я, вдохновлённый её рвением, начал дрессировать её различным трюкам, превращая наши занятия в своеобразный танец. Она была удивительно способной ученицей, схватывающей всё на лету. Она ловила ртом кусочки лакомств — сыра, фруктов — которые я ей бросал. Приносила в зубах мячики, аккуратно, не повреждая их. Мы даже адаптировали для игр фаллоимитатор — я кидал его, а она должна была принести его мне обратно, держа в зубах с почти церемониальной осторожностью. Это было сюрреалистичное и в то
Отдых в Турции (дневник одинокой жены)