линию скулы — лишь композицию. Возможно, будущий холст. Мне стало одновременно лестно и не по себе.
А однажды он действительно защитил меня. Это было смешно и нелепо до колик. Мы возвращались уже затемно, и у гаражей к нам пристала пара подвыпивших парней. Стандартные шутки «девушка, дай номер» и «мужик, она твоя?». Я уже приготовилась быстро, бойко сказать «нет, мы просто соседи» и ускорять шаг, отворачиваясь, но Грэм вдруг встал между мной и ними. Не как рыцарь, а как живой щит.
Он не полез в драку. Он даже не повысил голос. Он просто... зарычал. Низко, по-звериному, из самой глубины глотки, сдавленно и хрипло. Звук был настолько нечеловеческим, настолько искренним в своей чистой, животной угрозе, что у хулиганов моментально сдулись все намерения. Они отшатнулись, пробормотали что-то вроде «ну ладно, психоватый» и быстренько ретировались, почти бегом.
Грэм обернулся ко мне. Его лицо было абсолютно спокойным, будто он только что не издавал звуков дикого зверя.
— Все в порядке. Они просто искали слабину. Не нашли. Идем.
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Мое сердце колотилось не от страха перед теми парнями, а от этого дикого, первобытного проявления... чего? Защиты? Собственности? Я почувствовала себя странно — одновременно напуганной до дрожи и в абсолютной безопасности. Как будто меня оберегает не человек, а какой-то большой, не совсем одомашненный зверь, для которого я — часть его территории.
И вот сегодня он не пришел.
Я ждала у подъезда десять минут. Пятнадцать. На небе сгущались свинцовые тучи, пахло грозой и озоном. Прохожие бросали на меня любопытные взгляды: девушка в слишком нарядном платье, явно кого-то ждущая. Я чувствовала себя глупо. Оставленной. Это знакомое, пробирающее до дрожи чувство, которое я, казалось, знала наизусть. Оно пахло старыми смс-ками с оправданиями и молчанием в ответ на мои вопросы о будущем. Меня бросали. Неоднократно. Красивые, умные, начитанные мужчины, которые сначала пылали страстью к моим винтажным платьям и цитатам из Камю, а потом вдруг начинали морщиться от моих метафор, называя их «утомительными», и просили быть «проще». Оказывалось, что моя «тонкая душевная организация» и «непохожесть на других» были нужны им лишь как изящная упаковка для банального и быстрого секса. Как только они понимали, что упаковка — это и есть суть товара, а внутри нет ничего простого и удобного, они уходили. Быстро и без сожалений.
Именно поэтому Грэм с его безумием, его болью и его тоской по собаке стал для меня таким магнитом. Он был первым, кто смотрел сквозь меня. Кто не видел в меня объект для постели, а искал что-то другое — тепло, присутствие, молчаливое понимание. Его нужда была больше, чем похоть. Его боль — искреннее, чем их ухаживания. Быть нужной не как тело, а как спасательный круг — это была извращенная, но такая сладкая форма признания. Я была готова на всё, лишь бы не быть снова брошенной.
Сначала мной завладела тревога. Вспомнила его манеру погружаться в себя, его отрешенность. А вдруг ему плохо? Лежит там, в своем сыром подвале, и не может пошевелиться? Рука сама потянулась к ручке двери подъезда, но я остановила себя. А если он работает? Если его посетило то самое вдохновение для «чего-то выдающегося»? Я представила, как вламываюсь в его творческий процесс с своими дурацкими переживаниями. Нет, я не могла себе этого позволить. Быть навязчивой — значит, разрушить хрупкое равновесие, которое установилось между нами.
Потом мной начала шевелить обида, острая и едкая. А если он просто забыл? Считает наши прогулки чем-то само собой разумеющимся? Но тут же в голове
Как я впервые его попробовала