Она помолчала, изучая меня, будто видя впервые. Потом сделала шаг вперёд.
«Разденься, пожалуйста. Догола».
В её голосе не было ни намёка на похоть или игры. Это был голос врача, готовящегося к осмотру. Или скульптора, оценивающего глину.
У меня перехватило дыхание. Это был не вопрос. Это была просьба, звучавшая как приказ. Я медленно, с дрожащими пальцами, стала снимать с себя одежду. Сначала футболка, потом спортивные штаны, потом трусы. Я чувствовала, как горит вся, с макушки до пят. Я стояла перед ней голая, стараясь прикрыться руками, но она мягко отвела мои руки в стороны.
«Не надо. Я же мать. Иди к зеркалу».
Я подошла к её большому ростовому зеркалу в резной раме. На его поверхности отражались мы обе — она в своём соблазнительном, полупрозрачном халате, и я — совершенно голая, с моим изменённым, незнакомым телом.
Она подошла сзади. Сначала её взгляд в зеркале изучал моё отражение. Потом её руки поднялись и легли на мои плечи. Они были тёплыми и удивительно нежными.
«Боже... — прошептала она, и в её голосе прозвучало изумление. — Это правда...»
Её пальцы медленно, почти с благоговением, спустились с плеч на мою грудь. Она не сжимала её, как утром. Она бережно обняла обе груди ладонями, оценивая их вес, форму. Большие пальцы провели по ареолам, кружа вокруг сосков, которые моментально налились и затвердели от её прикосновения.
«Они такие... маленькие ещё, но уже такие настоящие, — пробормотала она, больше для себя, чем для меня. — И соски... Боже, какие тёмные... Они всегда такие твёрдые?»
Я могла только кивнуть, потеряв дар речи. Её прикосновения вызывали вихрь противоречивых чувств — дикий стыд и пронзительное, извращённое наслаждение.
«Повернись», — попросила она.
Я повернулась, и её руки легли на мои бока. Ладони скользнули вниз, от талии к бёдрам, обрисовывая новые, плавные изгибы. Она задержалась на ложбинке между поясницей и началом ягодиц, мягко надавив, будто проверяя упругость. Потом её руки обхватили мои ягодицы — уже не плоские, а округлые, с той самой формой «сердечка».
«И попа... — её голос дрогнул. — Совсем как у меня в твои годы...»
Она замолчала на мгновение, будто собираясь с мыслями, а потом спросила уже более твёрдо, по-деловому:
«Скажи мне честно. Как давно это началось? Рост? И... не натирает? Соски? Без лифчика. .. не больно?»
Её забота, её практичный, материнский тон были настолько неожиданными, что я растерялась.
«Не... недавно, — прошептала я. — Месяца полтора... И да... немного натирает... когда бегаю или... майка грубая...»
Она кивнула, лицо её стало сосредоточенным. Она отошла к шкафу и достала оттуда несколько пакетов из магазина, который мы с Сергеем посещали.
«Я догадалась, — сказала она, и в её голосе прозвучала капля гордости. — Поэтому купила тебе кое-что».
Она вытащила несколько упаковок. Это были компрессионные топы и мягкие спортивные бра без косточек, но с тонкими поролоновыми вкладышами. Совсем не то кружево, что выбирала я с Анной. Это была практичная, удобная, материнская забота.
«Вот, — она протянула мне одну из упаковок. — Это на первое время. Чтобы не натирало и чтобы... чтобы всё это... — она мотнула головой в сторону моей груди, —. ..правильно формировалось. Носи их пока. Каждый день».
Я взяла упаковку с мягкой тканью. Руки дрожали. Я смотрела на неё — на мою мать, которая стояла передо мной в полупрозрачном халате и с материнской серьёзностью выдавала мне первое в моей жизни нижнее белье. Для моей груди.
«Мама... — начала я, но слова застряли в горле. — Я...»
Она посмотрела на меня, и в её глазах вдруг блеснули слёзы. Она быстро подошла и обняла меня, прижав мою
город