него. — Сними. Я должен видеть прогресс без посторонних деталей».
Я потянулась за застёжкой на спине. Небольшие крючки расстегнулись с лёгким щелчком. Я сняла мягкий хлопковый топ и опустила его на стул. И осталась стоять перед ним совершенно голая, прикрываясь лишь руками, под взглядом, который ощущался на коже как прикосновение.
Он не спешил. Он обошёл вокруг меня, изучая каждую деталь, как скульптор, оценивающий свою работу после перерыва.
«Повернись», — скомандовал он.
Я повернулась, чувствуя, как горит под его взглядом каждая клеточка кожи.
«Хорошо, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Очень хорошо. Грудь откликается на терапию. Форма правильная. Ареолы... да, потемнели, как и должно было быть. — Его пальцы, холодные от чашки, вдруг коснулись моего соска, вызвав резкий, болезненный спазм. — Чувствительность на высоте. Это важно».
Его рука скользнула вниз, по моему боку, к бедру.
«Бёдра. Жир ложится правильно. Ягодицы начали формироваться. Ещё месяц-другой, и будет то самое „сердечко“».
Он завершил осмотр и снова сел на стул, развалившись, как хозяин.
«Твоя мать права. Тебе нужна поддержка. И я её обеспечу. Полностью. С сегодняшнего дня мы увеличиваем дозу. И начинаем работу над твоей походкой и голосом. Ты больше не ребёнок, Алёна. Ты становишься женщиной. И пора вести себя соответствующе».
Он указал на одежду на стуле.
«Одевайся. И забудь этот уродливый топ. Завтра мы купим тебе что-то... более подходящее. Шёлковое. Кружевное. То, что будет напоминать тебе, кто ты есть на самом деле. А не то, во что твоя мать пытается тебя запихнуть».
Я молча натянула одежду, чувствуя, как его слова впиваются в меня глубже, чем его прикосновения. Мама купила мне утилитарный, практичный лифчик, чтобы скрыть, чтобы защитить. Он же хотел купить мне кружево, чтобы подчеркнуть, чтобы выставить напоказ. Чтобы окончательно стереть грань.
И я понимала, что его воля сильнее. Всегда сильнее. И теперь у него было её официальное разрешение.
Его слова повисли в воздухе, холодные и тяжёлые, как свинец. «...не поздно пытаться». Они прозвучали не как угроза, а как обещание. Как логичное, неотвратимое продолжение всего, что он уже сделал со мной.
Прежде чем я успела что-то осознать, он резко поднялся со стула. Его движения были лишены привычной хищной грации — теперь в них была грубая, не терпящая возражений сила. Он шагнул ко мне, и прежде чем я успела отпрянуть, его руки обхватили меня.
Он поднял меня на руки, как невесту. Моё тело обмякло от шока и странного, предательского возбуждения, вызванного его внезапной властностью. Он не нёс, он почти нёс меня по коридору в свою комнату, его шаги были тяжёлыми и уверенными.
Он бросил меня на широкую кровать, и прежде чем я успела перевести дух, его вес обрушился на меня. Он не целовал меня, не ласкал. Он просто зажал мои руки выше головы одной своей могучей ладонью, а другой резко стянул с меня только что надетые штаны.
«Напоминание, — прошипел он у самого моего уха, его дыхание обжигало кожу. — Чтобы не забывала, кто ты. И чья ты».
Он не стал готовить меня. Не было ни ласк, ни поцелуев. Он просто раздвинул мои ноги, грубо закинул их себе на плечи, и вошёл в меня одним резким, болезненным толчком. Я вскрикнула от неожиданности и боли, но он заглушил мой крик своим ртом.
Его поцелуй был жадным, властным, почти что карающим. Он трахал меня в миссионерской позе, но в этом не было никакой нежности, которую я когда-то себе представляла. Это было утверждение власти. Закрепление права собственности.
Одной рукой он продолжал держать мои запястья, а другой сжал мою маленькую, налившуюся грудь, сминая её,
Газ