Ну и кто теперь празднует? Я. В этой пустой квартире, под аккомпанемент мата на непонятном языке из двора.
Хороших мужиков, как Игорь, быстро разбирают. Не то чтобы его кто-то прямо из-под носа увёл, нет. Он просто трезво оценил ситуацию, посмотрел на мои истерики и решил, что однажды с него хватит. И он был прав. Теперь он платит алименты, звонит детям раз в неделю голосом спокойным и ровным, без моих истерик. И я знаю, что у него уже кто-то есть. Какая-то тихая женщина из его же конторы, которая, наверное, не ждёт от него подвигов и рада, что он просто хороший человек.
Ну хоть детей я отстояла. Во время развода билась за них, как львица. Не потому, что так их люблю, что жизни без них не представляю — люблю, конечно, — а потому, что иначе мой уход от Игоря к Мите терял бы вообще всякий смысл. Получилось бы, что я просто сбежала от семьи, как последняя шлюха. А так — я «брошенная мать, борющаяся за своих детей». Звучит солиднее.
Квартиру и машину отжать у него не смогла. Судья, мужик лет пятидесяти, посмотрел на мои выпученные от накрашенных ресниц глаза и мои справки о доходах (которые были в разы меньше игорных) и вынес вердикт: дети и алименты — мне, всё остальное — ему. Справедливо, блять. До сих пор зло берёт. Старый район, откуда мы сбежали от Игоря к Мите (а потом и от Миты сбежали, только уже не к кому), был ужасом. Не то чтобы тут, в этой новообретённой дыре, было сильно лучше. Но тот был каким-то особым адом. Настоящий муравейник, куда селили таких же, как я — неудачников, или тех самых трудовых мигрантов.
Их было полно. Из Средней Азии, и Юга. Ребята лет 18-50, волосатые, бородатые, пахнущие потом, специями и каким-то дешёвым одеколоном. И они совершенно не стесняли себя в выражениях, когда я проходила мимо.
«Э, красавица! Куда такая спешишь? Улыбнись!»
«Мамзер, посмотри на меня! Один раз можно?»
«Муж есть? Я буду твой муж! Я тебя содержать буду!»
Сначала я злилась, потом просто научилась не замечать, вжимая голову в плечи и ускоряя шаг. Это было хуже всего. Постоянное, ежедневное ощущение себя куском мяса, висящим на крючке перед стаей голодных псов. От этого не спрятаться. Это въедается в кожу, эту грязь от чужих взглядов и оценок не смоешь. А теперь я снова здесь. Точнее, в очень похожем месте. Только теперь я не прохожая, я — местная. И мои дети будут тут ходить в школу и гулять во дворе. Я распаковала первую коробку с моющими средствами. Резко дёрнула скотч. Он противно заскрипел.
— Эдик! Илья! Идите сюда! – крикнула я снова, уже без злости, с одной лишь холодной, свинцовой усталостью. – Будем мыть окна. Чтобы хоть солнце, блять, в эту конуру светило.
Работу я нашла быстро
Продавцом в местном продуктовом магазине «У дяди Вани». Ирония в том, что дяди Вани там и близко не было, а был хозяин-азербайджанец, Эльдар, который смотрел на всех своих работниц, как на говно, но дешёвое.
Поступила я, конечно, не дальновидно. Опять. В голове витали дурацкие мысли: вот поработаю немного, скоплю, пойду на курсы… на кого? Косметолога? Визажиста? Маникюршу? В мои-то тридцать шесть, с двумя детьми на руках и без высшего образования. Все эти мысли разбивались о реальность, как волна о бетонный мол. У меня не было ни образования, ни связей. Как и у Игоря, кстати. Вот только он не рвался в «успешные», а просто работал. И его хватало. А
Все будет хорошо!