И я кончила. Беззвучно, задохнувшись, ощутив мучительную, стыдную судорогу, которая выжала из меня все соки. Он издал довольный звук и, сделав еще несколько резких толчков, выдохнул мне в спину, заполняя теплой жидкостью.
Кончил он быстро, с тихим хрипом в мою шею. Отшатнулся, поправил штаны.
«Ну всё, красавица, до завтра», — бросил он и спустился вниз, к своей семье.
А я осталась стоять там же, с сползшими на одно колено трусами, с его спермой, стекающей по внутренней стороне бедра. Самое стыдное событие в моей жизни.
Ждала самого страшного. Что сейчас под моей дверью начнут собираться его дружки, будут стучать, требовать «свою долю». Что я стану общедоступной вещью, подъездной шлюхой для всех желающих. Я не мылась два дня, боясь выйти из квартиры, и прыгала от каждого шороха в подъезде. Но до этого, слава богу, не дошло. Видимо, даже у них были свои, непонятные мне правила. А может, Рашид просто не захотел делиться. Через неделю я узнала от той же Зарины из магазина, что он внезапно собрал семью и уехал на родину, в какой-то аул.
«Дела у него там», — многозначительно сказала она, кося на меня глазами. Видимо, он всё-таки немного прихвастнул перед своими, добавив к моей и без того дырявой репутации ещё пару похабных историй. Теперь взгляды, которые провожали меня до подъезда, стали ещё более оценивающими, ещё более наглыми. Я была для них уже не просто « красавицей», а конкретной шлюхой-дыркой, которую один из них уже опробовал.
Началась осень. Мои мальчики поступили в школу. Там, конечно, было то же самое, что и во всём районе — процентов шестьдесят-семьдесят детей мигрантов. Эдик сначала ходил мрачный, жаловался, что ни с кем не может подружиться, что над его аккуратным русским языком смеются.
Но потом, к моему удивлению, он как-то сам нашёл общий язык с одной девочкой, Лейлой. Она оказалась тихой и умной, они вместе делали уроки на продлёнке. Я заставила себя не устраивать истерик, не запрещать ему это общение. Хотя внутри всё сжималось от страха. А вдруг? А что, если?
Я следила за ними. Жестко. Жестоко, наверное. Контролировала каждый их шаг. Проверяла телефоны, читала все переписки. Я делала из них послушных, добрых, идеальных с точки зрения учебника мальчиков. Они не дрались, не грубили, не шалили. Они учились и помогали мне по дому. Эдик мыл посуду, Илья вытирал пыль.Я стала матерью-наседкой. Матерью-тюремщиком. Я запирала их в нашей однокомнатной студии, как в коконе, отгораживая от всей той мерзости, что была за дверью. И от той мерзости, что была во мне самой.
Это был обычный октябрьский выходной.
Серое небо, слякоть под ногами и тоскливое ощущение бесконечности этого дня. Мальчики были в школе на продленке, и я, наконец, могла позволить себе побыть одной. Не продавщицей, не матерью, а просто женщиной. Одинокой, задыхающейся в своих комплексах и запретах женщиной, закрылась в ванной. Включила воду, чтобы заглушить любой возможный звук, и уткнулась в экран телефона. Порно. Жесткое, грубое групповуха. Несколько мужиков, одна девушка. Я ненавидела себя в эти моменты, но ничего не могла с собой поделать. Мое тело, преданное мной же самой, требовало хоть какого-то выхода. Я представляла себя на месте той актрисы. Что во мне есть? Только стыд. А у неё — власть. Власть над ними, над их желанием. Я зажмурилась, пытаясь поймать это чувство, этот миг полного, животного забвения...
И тут зазвонил телефон. Резко, пронзительно, разрывая плёнку моих больных фантазий. Я вздрогнула, чуть не уронив его в раковину. На экране — номер школы.
Олимпийские репортажи по германскому ТВ