мне — нет. Теперь мой «успех» — это стоять за прилавком десять часов в смену, пахнуть колбасой и дешёвым освежителем воздуха.
От этого я бесилась ещё сильнее. Особенно было неприятно возвращаться домой. Путь от магазина до подъезда был мой личный ад. Тот самый «дружелюбный» квартал уже знал меня в лицо. И особенно те самые бородатые ребята, что вечно толпились у подъезда. Они уже знали, как меня зовут. Откуда-то выяснили. И, самое главное, пронюхали, что я «одиночка». И, судя по их поведению, решили, что я просто шалава, дырка, готовая обслужить их члены.
— Анна! Куда спешишь? Иди к нам, поговорим!
— Э, русская красавица! У меня для тебя сосиска есть, лучше, чем в твоём магазине!
Всё это было не без помощи моих «коллег» по магазину — таких же нерусских женщин, грузных, вечно шепчущихся между собой на своём языке. Они мне, видимо, дико завидовали. За то, что я не обрюзгла, за то, что на меня смотрят мужики, даже такие. Как-то раз одна из них, Зарина, прямо при покупателях сказала:
«Что ты нос задираешь? Видали мы таких, как ты. С детьми и без мужа. Сама знаешь, чего хочешь». А потом громко рассмеялась со своей напарницей.
Апофеозом стал случай, когда один из этой вечной подъездной толпы, самый наглый, которого звали Рашид, подошёл сзади, когда я копалась в сумке в поисках ключей, схватил меня за попу и громко, со смаком, шлёпнул.
— Красивая жопа! Твёрдая! — радостно объявил он своим друзьям.
Раньше, лет десять назад, мне бы такое понравилось. Когда я была молодой, глупой и считала такое внимание игрой, признаком своей неотразимости. Тогда я была той самой «игривой шлюшкой», которая сама нарывалась на такие жесты, а потом делала вид, что обиделась.
Но сейчас всё было иначе. Это было не внимание. Это было унижение. Это было заявление о моём месте. Моё тело стало публичным достоянием, об которое можно вытирать ноги. Я резко обернулась, глаза мои стали узкими щелочками от злости.
— Сука, руки приберёшь, а то по морде ими почистишь! — прошипела я так ядовито, что он на секунду отшатнулся, но потом его лицо расплылось в ухмылке. Ему понравилось. Он принял это за продолжение игры.
— О, огонь! Я люблю таких! — рассмеялся он.
Я судорожно вставила ключ в скважину, влетела в подъезд и прислонилась спиной к лифту, дрожа от бессильной ярости и отвращения. От себя самой. От своей жизни. От всей этой помойки, в которую я сама себя загнала. Лифт с скрежетом пополз наверх. Я закрыла глаза. Оставалось только дойти до квартиры, где меня ждали двое детей, которым я должна была делать уроки, кормить их и делать вид, что всё в порядке и справляюсь.
Самый позорный, самый пошлый случай произошел через пару месяцев. Я возвращалась от подруги, слегка пьяненькая. Стоял август, духота такая, что дышать нечем. На мне было только легкое платье выше колена и трусики. Лифчик я не надела — жара же. И, конечно, у подъезда опять стояли они. Рашид со своей шайкой. Их улюлюканье и похабные комментарии посыпались сразу:
«Аня, платье короткое, ты там не замерзнешь?»
«Иди к нам, охладишься!».
Как обычно, я сделала вид, что не слышу, и потянулась к двери. Но Рашид на этот раз пошел за мной. Он жил на два этажа ниже. Лифт сломан, как всегда. Пришлось идти пешком по вонючей, загаженной лестнице. И тут я не знаю, что на него нашло. А может, это на меня что-то нашло. На полпути до моего этажа он вдруг резко прижал меня к стене, холодной и липкой от
Я, друг и моя жена (продолжение)