приготовить и съесть. Мальчики у Игоря. Временно. Пока шло дело о пропаже Алихана и его пацанов. Пропаже… Это мягко сказано. Нашли только клочья, обглоданные кислотой. Жестоко и ужасно. Сербы постарались на славу.
Менты, конечно, всё вскрыли. И про «котельную», и про балкон. Следователь, женщина с усталым лицом, смотрела на меня не с осуждением, а с какой-то бесконечной усталостью.
—Глупая, — сказала она беззвучно, глядя куда-то мимо меня. — Раз повелась на шантаж. Мы бы их посадили.
Но мне было уже всё равно.На их посадку. На всё. Из сети я ушла. Сама. Мои сиски, моя пизда, моё унижение стали популярны. Кадры с балкона разошлись по всем местным пабликам. Мой образ — «опущенная мамаша » — был нарасхват. Были предложения. И в порно, и в вебкам. Говорили, у меня «нужный» вид. Запорошенный, несчастный, но с хорошими данными. Я послала всех нахуй и сменила номер.
Дверь скрипнула. Вошёл Эдик. Вырос за год, вытянулся. В его глазах стояла взрослая, недетская тяжесть. —Привет, мам. —Привет, сынок. Как Лейла?
Он напрягся. Лейла всё ему рассказала. Всё, что знала. И, похоже, даже то, чего не знала. Они всё равно дружат.
Он подошёл к столу, взял яблоко, повертел в руках.
—Мам… — он не смотрел на меня. — Я у Лейлы спрашивал… За что они тебя так? Ну там… в котельной… и на балконе… За что так опустили?
Я перестала шинковать. Нож замер в воздухе. Что я могла ему ответить? Что сама была не без греха? Что повелась на шантаж? Что где-то в глубине мне это нравилось? Это бы его добило.
— Не знаю, сынок, — тихо сказала я, глядя на мелко порубленную зелень. — Иногда зло не ищет причин. Оно просто находит слабых и ломает их.
Он молча кивнул, не уверенный, что понял. Потом его взгляд упал на детскую кроватку в углу. Там спала Настя. Моя дочь. Рождённая от неизвестного папаши.
Эдик смотрел на неё с какой-то жалостью и недоумением. —И что теперь? — спросил он шёпотом.
Я положила нож, вытерла руки о фартук. —Теперь будем жить. Готовить еду. Работать. Растить её. — Я подошла к кроватке, поправила одеялко. Настя сморщилась во сне. Чьи у неё будут глаза? Его? Их? —И всё? — в голосе Эдика прозвучала горечь. —Всё, — ответила я. — Иногда «всё» — это уже очень много.
Когда я плохо себя веду