— Смотри, — он хрипло засмеялся, обращаясь к другим, — шлюха течёт! Уже готова!
Я зажмурилась, уткнувшись лицом в пол, пытаясь загнать обратно стон, который рвался из горла. Стыд жёг изнутри сильнее, чем любая боль. Алихан, принуждённый смотреть на это, издавал хриплые, бессильные звуки. Пальцы вошли в меня, грубо и глубоко, заставляя меня взвыть в пол. Это было насилие. Чистое, неприкрытое. Но моё тело, развращённое неделями унижений, отвечало на него судорожными сокращениями.
Я очнулась от резкого, химического запаха, въевшегося в ноздри. Голова раскалывалась, во рту было сухо и горько. Я лежала на голом полу в квартире Алихана. Голая. Ноги были раскинуты в стороны, как будто меня только что бросили. Память вернулась обрывками. Грубые руки. Их смех. Стыдливое предательство собственного тела. Теплая сперма, вытекающая из меня. И его взгляд. Взгляд Алихана, полный... чего? Ненависти? Отвращения? А может, странного, извращенного одобрения?
Я медленно поднялась, опираясь на дрожащие руки. Тело ныло повсюду. Внутри всё горело и было липким от них. Я осмотрелась. Тишина. Пустота. Ни трупов. Ни крови. Ничего. Сербы исчезли. Исчезли Алихан и Орхан. Они просто стерли всё, как стирают пыль с полки. Рустам... его тоже не было. Будто ничего и не было. Я побрела в ванную. Мое отражение в замыленном зеркале было бледным, с синяками под глазами. Я включила воду и стала смывать с себя следы их присутствия. Сперма, смешанная с моими соками, стекала по ногам в слив. Вода была ледяной, но я не чувствовала холода. Только пустоту. После душа я надела свою старую, поношенную одежду. Ткань больно терла раздраженную кожу. Я вышла из его квартиры, не оглядываясь. Мне было все равно, куда они делись. Вернется ли Алихан. В тот момент я была просто пустой оболочкой, которая двигалась по инерции.
Монолог в пустой квартире
Я сижу на краю его вонючего дивана и просто туплю в стену. Четыре месяца. Всего нихуя четыре месяца. А как будто всю другую жизнь прожила.
Сначала этот долбаный айтишник. «Муза», блядь. «Богиня». Отсосала в его дорогой машине, как последняя швабра. Бросила Игоря. Нормального, хорошего мужика. Ради чего? Ради того, чтобы теперь тут сидеть. Потом этот подъезд. Рашид. Его потные лапы, его вонючие трусы на полу. А я… я ведь сама тогда подставилась. Мне понравилось. Вот же сука. Уже тогда всё началось. Котельная. Вот это был пиздец. Совсем крышу снесло. Не просто отдалась — меня там обоссали, как собаку. Опустили. И я… я кончила там. От страха, от унижения. Мой собственный мозг тогда предал меня окончательно.
А потом этот… Алихан. Его «крыша». Его «забота». Стать его подстилкой. Его вещью. Стирать его говнное белье, готовить ему жрать и подставлять под него свою задницу по первому свистку. И опять — течь от этого. Ждать этого. И сегодня. Этот балкон. Этот публичный позор. Я там на четвереньках стояла, голая, а они меня пальцами… И все видели. Весь район. И я снова… БЛЯДЬ!
Я с силой ткнула себя кулаком в живот. Плоский еще, дурацкий живот.
Беременность. Вот же ирония судьбы, мать ее. После всего этого пиздеца — залететь. От кого? От того, кто меня на балконе выставил? Или от его дружков? Или от тех друзей Али? Лотерея, блять. Рулетка с спермой.
Мне не везет.
Встаю с дивана. Ноги сами несут меня к выходу. Надо идти домой. К детям
Год спустя. Кухня
Запах лука, чеснока и зелени. Чистый, простой запах. Я мелко шинкую петрушку, рука движется автоматически, отработанным движением. Учусь на повара. Это что-то настоящее. То, что нельзя испачкать, осквернить, выставить на показ. Еду можно только
Безропотная мятежность