Не обычный звонок, а какой-то особый, тревожный гудок, который заставил Алихана вздрогнуть. Он выхватил телефон из кармана, взглянул на экран — и его лицо мгновенно стало каменным, все насмешки слетели.
— [Резко, на своем языке] Молчать!
Орхан и Рустам замерли, как вкопанные. Улыбки исчезли. Алихан схватил ключи со стола, его движения стали резкими, собранными. —[Коротко, отрывисто] Выезжаем. Быстро. Они даже не взглянули на меня. Трое мужчин, ещё минуту назад упивавшихся своей властью, выскочили за дверь, оставив её распахнутой. Ноги подкашивались. Каждый мускул ныл от напряжения и унижения. Воздух холодком касался кожи, покрытой гусиной кожей. Я потянулась за своим старым, растянутым бюстгальтером. Кожа на груди была чувствительной, соски натёртыми и воспалёнными от грубых рук. Я с трудом застегнула его, чувствуя, как ткань врезается в тело, прижимая к себе воспоминания о каждом прикосновении. Натянула простые хлопковые трусы. Ткань больно задела раздражённую кожу, натёртую бетоном балкона и… чем-то ещё. Я чувствовала, как они сидят плотно, напоминая о позе, в которой я только что стояла перед всем двором. Когда я надела старые джинсы, грубая ткань прошлась по самой чувствительной части. Внутри всё ещё было влажно и болезненно. Каждый шов, каждая складка ткани отзывались тупой болью и жжением. Я чувствовала, как всё внутри опухло и ноет. Когда я выпрямилась, я почувствовала лёгкое, неприятное жжение. Напоминание о последнем «визите» Алихана. Казалось, даже джинсы давили на него, это крошечное, измученное отверстие, которое стало символом моего полного падения. Я натянула свитер. Он был колючим и пах старым шкафом. Но он скрывал меня. Ненадолго. Мысли путались. Выть хотелось. Выть от бессилия и стыда. Выйти на улицу? После этого? После того как каждый второй мужик во дворе видел меня в самых постыдных позах? И тут зазвонил телефон. Резко, пронзительно. Сердце ёкнуло и упало куда-то в пятки. Я посмотрела на экран. Алихан.
Дрожащая рука поднесла трубку к уху.
— Так, шлюха, — его голос был хриплым и злым, не оставляющим места для возражений. — Ты, оказывается, не только шалава, но и воровка. Бабки мои воровала. Я всё посчитал.
В горле пересохло. Я молчала, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Молчишь? Ну ничего. Сейчас приедем. Иди в мою квартиру. Жди. — Он сделал паузу, и в трубке послышался его тяжёлый вдох. — Устроим тебе такой трах, что ты забудешь, как воровать. И не вздумай прятаться. Всё равно найдём. Щёлчок. Он бросил трубку. Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке телефон, и смотрела на дверь. Скоро они приедут. И тогда начнётся самое страшное. Не показательное унижение для толпы. А тихое, методичное уничтожение в четырёх стенах. За воровство. За предательство.И за ребёнка, которого я теперь носила в себе.
Некоторое время спустя я уже сидела на его засаленном диване, в его квартире. Каждая секунда тянулась как год. В ушах стоял его голос из телефона: «Устроим тебе такой трах...»
И вот, наконец, шаги на лестнице. Тяжёлые, грубые. Не его походка. Не его ребята. Дверь с грохотом распахнулась, и моё сердце на мгновение замерло. В проёме стояли незнакомцы. Высокие, широкоплечие, с каменными лицами. Их глаза были холодны и пусты. А потом они втащили внутрь Алихана и Орхана. Их было не узнать. Лица — сплошные кровавые маски. Одежда изорвана в клочья. Алихан хрипел, пытаясь дышать через разбитый нос. Орхан безжизненно волочил ногу. Один из незнакомцев, самый крупный, бросил на пол окровавленный комок одежды. Это был Рустам. Его голова была неестественно вывернута, глаза остекленели. Мёртвый. Я вскрикнула, зажав рот ладонью. Ужас сковал всё тело. Незнакомцы, не
Как я стал Светой-Сосочкой.