исполинским, вздымающимся животом, чтобы взглянуть на мою новую повелительницу.
На ее лице застыла блаженная, почти детская улыбка, глаза были закачены под веки, а огромная грудь часто и прерывисто вздымалась, как океан после шторма.
«Иди ко мне, котик», — прошептала она хрипло, и ее руки потянули меня к себе.
Снова взобравшись на этот теплый, живой «Эверест», я ощутил, как наши губы сливаются в глубоком, соляном от пота и влаги поцелуе. Мой член, все это время стоявший колом, как у юноши, прижался к ее коже, и это не могло укрыться от ее внимания.
«Ах ты мой маленький, — с умилением произнесла Машуля, ее ладонь скользнула вниз и сжала меня, и от этого прикосновения я вздрогнул. — Ты же тоже хочешь меня? Ну давай, я вся твоя. Не стесняйся».
Широко расставив свои огромные, мощные ноги, она обнажила себя. Жировые складки раздвинулись, и моему взору предстало во всей своей сокрушительной красе ее лоно: гигантский, все еще набухший клитор и пухлые, темные, налитые кровью половые губы, скрывавшие вход в таинственную глубину. Это было неописуемое, животное, величественное зрелище.
Налюбовавшись этим творением природы, я направил свой член и… вошел. Или, скорее, не вошел, а провалился. Мои ожидания встретить хоть какое-то сопротивление оказались тщетны. Ее влагалище было бездонным, обволакивающим, невероятно горячим и влажным. Оно приняло меня целиком, без малейшего усилия, поглотив с головой. Мой член исчез в этой пучине, а яйца, прижавшись к ее промежности, казалось, тоже утонули в мягких складках, ощущая их тепло.
Парадоксально, но хотя я почти не чувствовал привычного трения стенок, сама эта обволакивающая, живая, пульсирующая плоть вызывала приступы невероятного, нарастающего наслаждения. Каждое движение отзывалось глухими, внутренними всплесками. Она двигала бедрами, помогая мне, и ее внутренние мышцы сжимались с неожиданной силой. Судорожно, почти без контроля, сделав пять-шесть неглубоких, но быстрых фрикций, я был настигнут умопомрачительным, сокрушительным оргазмом.
А потом мы просто лежали. Двое раздетых, вспотевших, чужих и внезапно ставших бесконечно близкими людей в огромной постели под безмолвным взором зеркального потолка. Без мыслей, без ненужных разговоров, нарушающих эту хрупкую, новорожденную тишину. Только пальцы, лениво и бесцельно скользящие по коже, изучающие памятью прикосновений новые, незнакомые территории.
Мои ладони скользили по ее бокам, по крутым, мягким склонам ее тела, ощущая под собой ровное, глубокое дыхание. Ее рука, тяжелая и теплая, лежала у меня на спине, изредка проводя ладонью от шеи до поясницы, и от этого по телу разливалось блаженное, детское спокойствие. Вся нелепость, вся сумасшедшая скорость этого вечера куда-то испарились, оставив после себя лишь густое, насыщенное чувство умиротворения. Я не чувствовал ни возраста, ни условностей — только тепло другого человека и странную, почти забытую безопасность.
«Ты такая уютная, — прошептал я в полумраке, уткнувшись лицом в ее шею, вбирая ее запах — смесь пота, дорогих духов и чего-то простого, домашнего. — Что не охота от тебя уходить».
Она не ответила словами, лишь обняла меня крепче, и ее грудь, мягкая и огромная, стала самой удобной в мире подушкой. Дыхание ее было ровным, сердцебиение — медленным и гулким, как далекий, убаюкивающий колокол.
Мыслей не было. Было лишь смутное, глубокое понимание, что эта ночь — остров, вынырнувший из океана обыденности. Остров, где нет места одиночеству, где стираются все роли, которые мы играем для мира, и остается лишь простая, животная нежность. Я чувствовал себя не любовником, не «мальчиком» — просто человеком, нашедшим наконец тихую гавань после долгого плавания.
И с этим чувством, с ощущением ее необъятного, дышащего тела под рукой, я провалился в спокойный, глубокий, без сновидений сон, как в теплые окутывающие воды, утонув в
СЕКС В ДУШЕВОЙ КАБИНКЕ.