Жара в деревне была не просто погодой, она была состоянием мира. Воздух густел до консистенции бульона, наваристого, тяжёлого, в нём плавали крупинки пыли, пыльцы и сладковато-гнилостный дух навоза, приправленный увядающей травой. Дышать им было всё равно, что есть тёплый кисель — противно и неотвратимо. Мы с Леной гостили у её родни, троюродного дядьки Николая и тёти Марины, уже три дня, и эта размеренная, сонная жизнь начинала вызывать лёгкую тошноту, похожую на морскую болезнь.
Вечером дядька, как и положено, напился своего мутного самогона до состояния неодушевлённого предмета и рухнул на кровать, испуская храп, похожий на звук пилы по сырому дереву. Тётя Марина, женщина сочная и ещё не старая, с телом, хранящим память о былой мощи, вздохнула. Не о муже, а о чём-то большем и безысходном. Она перекрестила его сонное лицо, жест бытовой, лишённый всякой святости, и вышла из избы, бросив на ходу: «Пойду, сено в дальнем амбаре проверю». Была почти ночь, и эта ложь прозвучала так же неестественно, как колокольчик в болоте.
Что-то щёлкнуло во мне, какой-то низший, животный инстинкт. Сделав вид, что вышел на крыльцо покурить, я крадушком, прижимаясь к тени, пополз за ней. Она шла не к амбару, а к старому, покосившемуся забору, за которым был огород соседей. Там жила семья с взрослым сыном-дурачком. Валеркой. Мне он попадался пару раз — мужчина лет сорока, с пустыми, как выцветшее небо, глазами и вечным бормотанием, в котором тонули обрывки слов.
Я пригнулся в густой, колючей малине. Сахарный запах ягод смешивался с пылью и моим собственным потом. Тётя Марина подошла к щели в заборе, откуда давно уже вывалилась пара досок, и тихо, по-птичьи, свистнула.
С той стороны послышалось шарканье и тяжёлое, словно мехи кузнечные, дыхание.
— Валерка, ты здесь? — прошептала она, и в её шёпоте была странная, неприличная нежность.
— Я знаю, знаю, не бойся, — голос тёти Марины стал густым, вкрадчивым, как тёплый мёд. — Помнишь, что я тебе говорила? Это волшебное отверстие. Оно лечит.
Меня будто ударили по голове. Я не верил своим ушам. Это был бред. Кошмар наяву.
— Как станет твёрдый и страшно, — бормотала она, — ты должен его просунуть сюда. И ждать. Тебе станет очень-очень приятно, и бояться перестанешь. Но помни, главное — ни-ко-му. Ни мамке, ни отцу. Иначе люди сглазят, дырочка потеряет силу, и твой… — она сделала театральную паузу, —. ..хуй совсем отвалится. Понял?
— Понял… — послышался испуганный вздох. — Никому…
— Ну давай, лечись. Я пойду.
Она сделала несколько шагов, но не ушла, а замерла в тени сарая, слившись с темнотой. А из щели в заборе, медленно, нерешительно, будто огромный, слепой червь, начал появляться он. Член. Даже в полумраке я разглядел его размеры. Он был чудовищным, неестественным, толщиной в моё запястье, бледный и землистый, покрытый синими жилами и какими-то тёмными пятнами. Он висел в воздухе, как обрубок плоти, живое свидетельство какого-то первобытного ужаса.
Тётя Марина вышла из тени. Она не слышала, как моё сердце колотится о рёбра, заглушаемое бешеным стрекотом кузнечиков.
То, что произошло дальше, было не ритуалом, не актом исцеления, а чем-то древним и грязным. Она упала на колени перед этим торчащим из щели монстром. Её руки, ещё сильные, с короткими пальцами, обхватили его, сжимая, скользя по жилистой поверхности. Она дрочила ему с отчаянной, жадной злостью, будто пыталась выжать из него не сперму, а хоть каплю смысла своего существования. Потом её губы обхватили грязную,
Семейная ссора. Часть 3