тупую залупу. Она сосала, издавая тихие, хлюпающие звуки, и в них была не страсть, а отчаяние и какая-то животная, унизительная потребность.
Валерка по ту сторону забора застонал. Но это был не стон страха. Это был низкий, гортанный звук нарастающего, тёмного наслаждения. Его стоны перешли во всхлипы. Тётя Марина работала ртом и руками, как одержимая, и через несколько минут он кончил с протяжным, почти скорбным стоном. Я увидел, как густая, белая жидкость брызнула на её лицо, заляпала щёки, подбородок. Она не отпрянула, а лишь тяжело дыша, вытерлась подолом платья и, не оглядываясь, скрылась в темноте.
Я сидел в малине, парализованный. Колючки впивались в ноги, но я не чувствовал боли. В голове была пустота, звон. И тут краем глаза я уловил движение слева, в кустах смородины. Медленно, будто в дурном сне, я повернул голову.
В полумраке, на корточках, сидела Лена. Моя Лена. Жена, которая в городе стеснялась раздеться при включённом свете. Она смотрела в сторону забора, её глаза были широко раскрыты, в них плескался ужас, но не только он. Её губы были приоткрыты, дыхание сбивчиво. А её правая рука, засунутая под подол сарафана судорожно, быстро теребила клитор под тонкой тканью. Она видела всё. И её это возбуждало.
Комары звенящим облаком вились над малиной, но я не чувствовал их укусов. Весь мир сжался до двух точек: до Лены, застывшей в своем грешном, незнакомом мне экстазе, и до того места в заборе, где ещё несколько минут назад торчал тот самый обрубок плоти — бледный, жилистый, с тёмной, будто обветренной головкой, на которую теперь налипали пыль и мошки.
Лена не видела меня. Её взгляд был прикован к щели, будто она ждала, что монстр появится снова. Её пальцы, скрытые ситцевым сарафаном, двигались с лихорадочной, неровной быстротой. Я видел, как ткань трётся о её лобок, образуя влажное пятно. Её ноги, смуглые и гладкие, дрожали. Она была вся — ожидание и стыд, смешанные в один клубок.
И вдруг она застонала. Тихо, вполголоса, но этот звук был громче любого крика. Он был похож на тот, что издавал Валерка, — тот же животный, из глубины глотки вырывающийся вопль удовольствия и боли. Её тело затряслось, она прикусила губу, чтобы не кричать, и её рука замерла, прижатая к влажному треугольнику между ног. Она сидела так несколько секунд, тяжело дыша, а потом медленно, будто очнувшись, вытащила руку. Пальцы её блестели в лунном свете, покрытые прозрачной, тягучей слизью. Она с отвращением вытерла их о землю.
Тишина, наступившая после её стона, была оглушительной. Даже кузнечики, казалось, на мгновение замолчали. Лена сидела, тяжело дыша, её плечи подрагивали. Она смотрела в темноту перед собой, но взгляд её был пустым, обращенным внутрь себя — к тому стыду и дикому наслаждению, которые только что разорвали её изнутри.
Я не дышал, превратившись в камень, в тень. Каждая колючка малины, впившаяся в мои голени, была словно гвоздь, прибивающий меня к этому кошмару. Я видел, как она с отвращением, с силой терла пальцы о сухую землю, пытаясь стереть с них следы собственного унижения. Потом она резко встала, поправила сарафан, смахнула с колен прилипшие травинки и, не оглядываясь, быстрыми, неслышными шагами скрылась в направлении дома.
Я просидел в зарослях ещё, наверное, минут десять. Мозг отказывался складывать увиденное в единую картину. Образ Лены — чистой, стеснительной моей жены — накладывался на образ женщины с блестящими от слюны и спермы губами и на образ Лены с судорожно дрочащей рукой под подолом. Они сталкивались, дробились, но не сливались. Это были три разных человека, и я
перед выпускным