всё отвращение и всё возбуждение. Я кончил глубоко в неё, с тихим стоном, заполняя её тёплой спермой.
Мы лежали неподвижно, оба покрытые потом, связанные липкой, грешной тайной. Я медленно выскользнул из неё. Она не двигалась.
Никто из нас не проронил ни слова. Мы просто лежали в темноте, притворяясь спящими, пока за окном не начал светать новый, такой же жаркий и невыносимый день.
На следующее утро мы спустились к завтраку, как два актёра, играющие роли мужа и жены. Глаза у Лены были припухшими, она избегала моего взгляда. Я чувствовал себя выжженным и пустым. Воздух между нами был густым и тягучим, как патока.
После завтрака Лена, глядя в окно, сказала:
—Пойду, пожалуй, позагораю. На огороде за баней солнышко как раз сейчас.
Голос её прозвучал неестественно бодро, почти фальшиво.
— Хорошо, — кивнул я, делая вид, что занят починкой вилки. — А я на речку схожу. Рыбку попробую половить. Жарко.
Она кивнула, быстренько собрала своё полотенце, бутылку с водой и ушла, не поцеловав меня на прощание, как это обычно бывало.
Я выждал минут пятнадцать, сделал вид, что собираю удочки, и вышел из дома. Но вместо того, чтобы идти к реке, я сделал широкий круг и, крадучись, как вор, пробрался к старому сараю, из окна которого был виден огород за баней. Моё сердце колотилось где-то в горле, а в животе стоял тяжёлый, холодный камень. Я уже знал, что найду её там.
Огород был небольшим, окруженным покосившимся дощатым забором. В одной его части, примыкавшей к глухой стене бани, Лена расстелила свое полотенце. Она лежала на животе, расстегнув верх спины купальника, чтобы не осталось следов от загара. Казалось, она спит. Но я видел неестественную скованность её позы.
И я видел щель в заборе. Ту самую. Неширокую, но достаточную, чтобы через неё можно было что-то разглядеть. А на той стороне, в густой тени сирени, стоял он. Валера. Без майки, в старых тренировочных штанах. Его член, огромный, уже наполовину возбужденный, болтался снаружи, он держал его в руке, поглаживая. Он был и правда огромным — длинным, жилистым, с крупной, темно-багровой залупой, выступающей из толстой кожаной складки. Залупа была влажной, блестящей на солнце, будто он её уже смазал.
Лена лежала неподвижно, но я видел, как её голова повернута именно в ту сторону. Она не спала. Она смотрела. Она ждала.
Потом она медленно, с показной небрежностью, как бы во сне, перевернулась на спину.
Она не расстегнула низ купальника, но её треугольник из ткани был натянут, обрисовывая аккуратный, выпуклый бугорок вульвы. Она потянулась, закинув руки за голову, и её грудь, почти полностью освободившаяся из чашечек купальника, напряглась. Сосок, темный и набухший, был виден мне отчётливо.
Из-за забора доносился приглушённый звук — шлепок ладони по влажной плоти. Он начал дрочить себя интенсивнее, глядя на неё. Его большой палец водил по отверстию на залупе, собирая выступившую прозрачную каплю, и смазывал ею всю длину своего дрына. Он лоснился, как мокрая кожа.
Лена приоткрыла рот, её дыхание стало глубже. Одной рукой она начала медленно водить по своему животу, чуть выше линии купальника. Потом пальцы спустились ниже, скользнули под резинку бикини. Я не видел, что она делала там, но видел, как напряглись её бедра, как она слегка приподняла таз, вжимаясь пальцами в себя.
Валера, видимо, не выдержал. Он прильнул к щели, и его хуй, толстый и угрожающий, просунулся в дыру в заборе. Он торчал там, совсем не далеко от моей жены, как некое языческое божество, требующее поклонения. Залупа его была теперь полностью обнажена, темно-фиолетовая, влажная, с тонкой, натянутой кожей.
ПАРОДИИ