Когда я наконец выбрался из малины, ноги затекли и заныли. В доме было тихо. Дядька Николай все так же храпел за стеной. Я прошёл в нашу комнату на чердаке. Лена лежала на спине, укрытая простыней до подбородка, и притворялась спящей. Я видел неестественную скованность её позы, слышал сбивчивый ритм её дыхания. Воздух в комнате был густой, спёртый, пахнущий пылью и её секретом — сладковатым, терпким запахом, который я теперь узнал с новой, отвратительной стороны.
Я разделся молча и лёг рядом. Тело её напряглось, когда я коснулся простыни. Мы лежали, глядя в потолок, застывшие в паутине невысказанного.
— Не спится? — тихо, сипло спросил я.
— Жарко, — выдавила она. — И комары.
Ложь висела между нами тяжелым, липким пологом. Я перевернулся на бок, лицом к её спине. Рука сама потянулась к её плечу. Она вздрогнула, как от удара.
— Не надо, — прошептала она. — Я устала.
Но я не отстранился. Во мне клокотало что-то тёмное и горячее. Не злость, не обида — животное, примитивное возбуждение, подогретое увиденным. Образ её дрожащих ног и влажного пятна на сарафане стоял перед глазами.
Я прижался к её спине, чувствуя сквозь тонкую ткань ночнушки тепло её кожи. Мой твердый, напряженный член упёрся в её ягодицу. Она замерла.
— Я сказала, не надо, — в её голосе послышались слёзы.
Но я знал, что это не отказ. Это был стыд. Стыд, который я видел в её глазах там, в кустах. Я приподнял простыню и подол её ночнушки. Она не сопротивлялась, лишь сжалась в комок. Лунный свет падал на её голую кожу, на изгиб бёдер. Я провел рукой по её спине, по талии, скользнул вниз, к той самой влажной щели, которую она так яростно тёрла пальцами всего полчаса назад.
Она резко вдохнула, когда я коснулся её там. Клитор был твердым, набухшим, вся её промежность — мокрой и горячей. Она была готова. Готова после того унизительного спектакля.
Я не стал ничего говорить. Не стал целовать её. Я просто приподнял её ногу, открывая себе доступ. Её половые губы, пухлые и тёмные, были влажными и приоткрытыми. Я направил свой член, толстый и тяжёлый от желания, к её входу. Он легко, без сопротивления, вошел в неё. Она тихо вскрикнула — не от боли, а от неожиданности, от глубины проникновения.
Я вошёл в неё полностью, одним медленным, но решительным движением. Её внутренности, упругие и горячие, сжали меня с такой силой, будто пытались вытолкнуть. Она была невероятно тесной. Я замер на мгновение, чувствуя, как пульсирует внутри неё.
Потом я начал двигаться. Нежно, поначалу. Но с каждым толчком образы всплывали снова: бледный, жилистый хуй Валерки, жадный рот тёти Марины, пальцы Лены, быстро теребящие клитор. Язык тёти Марины, скользящий по грязной залупе. Стон Валерки. Стон Лены.
Мои движения стали резче, грубее. Я держал её за бедро, вдавливая себя в неё все глубже, стараясь пронзить её насквозь, стереть из её памяти тот другой, уродливый член, заменить его собой. Она лежала безмолвно, лишь прерывисто дыша, но я чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются в ответ на мои толчки, как по её спине бегут мурашки.
Я знал, что она близка к взрыву. Её тело выдавало её, как выдало тогда в кустах. Её дыхание сбилось, она начала тихо постанывать, уткнувшись лицом в подушку.
И вот её тело затряслось в мощном, долгом оргазме. Она закричала в подушку, её ноги задрожали, а влагалище сжало мой член с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Её спазмы вытянули из меня всю ярость,
СТЕПАНЫЧ-2