его в руку, начал водить, не сводя глаз с жены, с её губ, обхвативших этот грязный, первобытный хер.
Валерка застонал и грубо взял её за голову, вдавив её лицо себе в пах. Лена подавилась, но не отпрянула. Наоборот, её движения стали яростнее, жаднее. Она сосала его с таким исступлением, с каким никогда не сосала меня. Слюна стекала у неё по подбородку, смешиваясь с его смазкой.
Потом он оттолкнул её. Не словами, а движением — грубым, животным. Он перевернул её на одеяло, на живот. Она покорно встала на четвереньки, подняв свой зад, аккуратный, упругий зад, который я так любил целовать. Теперь он был подставкой для этого урода. Её влагалище, её «изнывающая и жадная пизда», как она сама про себя думала, была полностью открыта, розовая, влажная и пульсирующая в ожидании.
Валерка встал на колени сзади. Его хуй, гигантский и угрожающий, качался в воздухе. Он направил его к её входу. Я видел, как огромная, темная залупа упёрлась в её нежные, приоткрытые половые губы. Лена застонала, когда он начал входить. Он входил медленно, с трудом, растягивая её. Я видел, как её плоть сопротивлялась, не пускала эту чудовищную толщину, но он продавливался внутрь, сантиметр за сантиметром.
Лена вскрикнула — не от боли, а от шока, от этого ощущения полного, беспрецедентного заполнения. Когда он вошёл в неё полностью, её тело вздрогнуло. Он был так велик, что отпечаток его члена был виден у неё на животе, как бугорок. Он начал двигаться. Не спеша, с мерзкой, животной неспешностью. Его мощные бёдра бились о её ягодицы с глухими, влажными шлепками. Каждый его толчок заставлял её тело содрогаться, а её грудь — покачиваться.
Я дрочил себя, глядя на это, и шептал ей вслед похабные слова, те самые, что крутились у меня в голове. «Вот так, шлюха. Принимай его, принимай всего. Он тебя насквозь проёбывает».
Она поворачивала голову, и я видел её лицо. Оно было искажено гримасой нечеловеческого наслаждения. Глаза закатились, рот был приоткрыт, из него текла слюна. Она что-то бормотала, но я не мог разобрать слов. Она была в аду, но это был её рай.
Он ускорился. Его движения стали резкими, порывистыми. Он долбил её с такой силой, что она едва удерживалась на четвереньках. Её стоны перешли в визг, приглушаемый только шумом листвы. И тогда её тело затряслось в мощнейшем оргазме. Она закричала, её спина выгнулась, а внутренние мышцы так сильно сжали его хуй, что он, с рыком, запустил в неё свой заряд.
Я видел, как его яйца напряглись, прижавшись к её промежности, и как по его спине пробежала судорога. Он кончал в неё, глубоко, и я представлял, как горячая, густая малафья заполняет её матку.
В тот же миг я и сам кончил, с тихим стоном, обливая спермой пыльные доски чердака. Стыд и возбуждение смешались в один липкий, отвратительный ком.
Он вытащил из неё свой мягкий, всё ещё огромный член, с которого капала их смешанная жидкость. Лена рухнула на одеяло, без сил. Она лежала на боку, поджав ноги, и из её растерзанной, покрасневшей щели медленно вытекала белая, густая сперма. Она была помечена. Оплодотворена этим уродом.
Он, ничего не понимая, потыкал пальцем в её влагалище, собирая остатки своей спермы, и сунул палец ей в рот. Она послушно облизала его.
Я опустил бинокль. Во рту был горький привкус. Но внизу живота снова шевелилось тёмное, горячее возбуждение. Я был и тюремщиком, и сообщником, и главным зрителем этого грязного спектакля. И я знал, что завтра я снова приду на этот чердак. Потому что это было единственное,
Девственность, прощай!