под купальником задвигалась быстрее. Она сглотнула, её веки задрожали. Потом, словно повинуясь неведомой силе, она приподнялась на локте, потянулась к нему... не к нему, а к его хую. Её пальцы, тонкие и нежные, дрожа, коснулись горячей, пульсирующей плоти.
Она не схватила его, нет. Она просто прикоснулась, будто проверяя, реальный ли он. Кончиками пальцев она провела по толстому стволу, почувствовала каждую жилку, каждую выпуклость. Потом её палец дотронулся до самой головки, скользнул по ее скользкой поверхности и собрал липкую, прозрачную каплю смазки.
Валера застонал за забором, его бедра дёрнулись, проталкивая хуй ещё чуть дальше в щель.
И тогда Лена, не отрывая от него заворожённого взгляда, поднесла палец со смазкой Валерки к своему рту. Её розовый язык скользнул между губ и медленно, смачно облизал кончик пальца, собирая чужой, солоноватый секрет. Её глаза закатились от наслаждения.
Я замер у стены сарая, прилип к горячей, шершавой доске, как муха. Воздух снова густел, превращаясь в тот самый наваристый бульон, но теперь он был наполнен новыми запахами — запахом пота, нагретой кожи и тягучего, животного возбуждения, исходившего от них обоих. Во рту пересохло, а в паху всё сжалось в тугой, болезненный узел. Я видел всё в мельчайших деталях, как под увеличительным стеклом.
Её палец, только что облизанный, снова потянулся к тому, что торчало из забора. На этот раз она не просто коснулась, а обхватила его всей ладонью. Её тонкие, почти изящные пальцы не могли сомкнуться вокруг той толщины, но она старалась, сжимая жилистый, покрытый сетью синих вен ствол. Кожа на нём была бледной, землистой, но сам хуй был горячим, пульсирующим жизнью. Залупа, тёмно-багровая, почти лиловая, с большим, словно распухшим от напряжения мочевым отверстием, влажно блестела на солнце. Из щели на её кончике снова выступила прозрачная, тягучая капля.
Лена водила своей рукой вверх-вниз, медленно, с некоторой робостью, будто боялась повредить этот чудовищный орган. Но в её глазах, полуприкрытых от наслаждения, плясали чертики запретного восторга. Она смотрела на него с тем же благоговейным ужасом, с каким смотрят на ядовитую змею, которую вот-вот возьмут в руки.
За забором послышался сдавленный стон. Валера что-то пробормотал, бессвязное, полное нетерпения. Его бёдра непроизвольно двигались, подталкивая член глубже в щель, навстречу её ладони. Лена, подчиняясь этому немому приказу, ускорила движения. Её запястье работало быстрее, шлепки влажной кожи о кожу стали громче, откровеннее. Она сжала его крепче, её ногти, насколько это было возможно, впились в упругую плоть.
Потом она снова наклонилась. Её губы, алые и влажные, приоткрылись. Она не стала сразу брать его в рот, как это делала тётка Марина. Она начала с кончика. Её язык, розовый и быстрый, как змеиное жало, выскользнул и коснулся самой макушки головки. Она лизнула выступившую каплю, слизнула её, почмокала губами, словно пробуя редкий, экзотический мёд. Её глаза закрылись от наслаждения.
Это было слишком для Валерки. Он застонал громко, по-звериному, и его рука просунулась в щель, пытаясь схватить её за голову, вцепиться в волосы. Но щель была узка, и ему удалось лишь коснуться её виска своими корявыми, грязными пальцами.
Лена не отстранилась. Наоборот, этот жест, грубый и требовательный, видимо, подстегнул её. Она обхватила губами саму залупу, не в силах взять больше из-за её чудовищных размеров. Её щеки втянулись, она начала сосать, издавая хлюпающие, мокрые звуки, что я слышал прошлой ночью. Её свободная рука судорожно полезла под низ купальника, и я увидел, как ткань задвигалась в такт работе её запястья. Она снова дрочила себя, слушая, как за забором хрипит и бьется в экстазе этот взрослый ребёнок.
Удачная поездка за грибами