в порядке, сынок! Всё хорошо... — ее шепот был похож на колдовское заклинание. Она отпустила мочалку, и ее пальцы, скользкие от мыла, мягко сомкнулись вокруг его пульсирующего ствола.
Артем ахнул, глаза его закрылись, а руки инстинктивно легли на материнские плечи, ища опоры. Мир сузился до бешеного стука в висках и до жаркого прикосновения ее ладоней, которые двигалась туда-сюда, снимая все запреты. Он уже был на грани, когда вдруг почувствовал, что ее руки сменило нечто иное — влажное, обжигающе нежное и невероятно плотно обхватывающее его разрывающий от возбуждения член.
Он посмотрел вниз и обомлел. Катя, глядя ему прямо в глаза, держала его член у себя во рту. Ее губы туго обтягивали его плоть, язык играл с чувствительной головкой, а ее взгляд снизу вверх был полным безграничной неги и разрешения.
Она распахнула халат, и ее обнаженная, зрелая грудь с торчащими сосками прижалась к его ногам. От этого контраста — невинной ласки и порочной близости — у него потемнело в глазах.
Он уже не мог сдерживаться. С низким стоном он вжал голову матери в себя, чувствуя, как ее горло податливо принимает его друга. Мир взорвался белым светом. Он кончал мощными толчками, отдавая матери всю свою накопленную страсть, выпуская ее ей в рот, чувствуя, как его колени подкашиваются.
Катя приняла всё, не отпрянув, проглотив всё до последней капли. Наконец, его член, удовлетворенно подрагивая, выскользнул из ее переутомленных губ.
Но Артем не отпускал ее, все еще держась за ее плечи, боясь, что стоит ему разомкнуть объятия, и этот сон рассыплется.
Катя, с блаженной, знающей улыбкой, взяла его мягкого еще друга в руку и нежно поцеловала влажную, чувствительную головку.
— Ты ж моя прелесть... — прошептала она, и в ее словах была и материнская нежность, и сладость только что свершившегося греха.
— Давай, домывайся и ложись спать.
Она вышла, оставив его одного в облаке пара, с телом, все еще дрожащим от пережитого потрясения, и с головой, полной новых, тревожных и восхитительных мыслей.
...
Когда на следующий день утром Артем столкнулся с Иваном в коридоре, по улыбке отца ему показалось, что тот уже в курсе того, что сделала с ним мама вечером в ванной. Но ему почему-то совсем не было стыдно. Скорее, наоборот. Вспомнив разговор с Катей до его отъезда на турнир про ее любовников и отношение к этому отца, он почувствовал, что стал сегодня ночью ближе к родителям, к их тайной интимной жизни. И ему это очень понравилось.
Весь тот день был наполнен густыми, тягучими двусмысленностями, будто воздух в доме сгустился и зарядился статическим электричеством запретного влечения. Артем даже не догадывался, что с самого утра ему была уготована роль зрителя в тщательно спланированном спектакле, от которого у всех перехватывало дух.
Он, как обычно, потянулся в ванную умыться, но дверь была лишь прикрыта. Легкий толчок — и он замер на пороге, сердце колотясь где-то в горле. Перед ним была Тася. Она стояла спиной к нему, полностью обнаженная, и сушила волосы полотенцем. Стройная спина, узкая талия и упругие, совсем не детские ягодицы, на которые струился мокрый свет из окна.
Она увидела его отражение в зеркале и не вздрогнула, не попыталась прикрыться. Лишь замедлила движения и позволила полотенцу соскользнуть ниже, обнажая весь изгиб спины. Ее глаза в зеркале поймали его взгляд — не испуганные, а выжидающие, почти вызывающие. Легкая, едва заметная улыбка тронула уголки ее губ. Она знала, что он там. И ей это нравилось.
Не успел он опомниться, как из душевой кабины вышла Катя. На ней был лишь короткий шелковый халатик, насквозь мокрый и
Китти-Кэт. Часть 4