неумело, терли свой клитор, и по ее лицу, искаженному гримасой нового, непонятного наслаждения, было видно, как нарастает волна ее собственного, первого в жизни осознанного удовольствия, рожденного в этом греховном, семейном акте.
Катя с гордостью и сладострастием наблюдала за дочерью.
— Видишь, сынок? Видишь, как она раскрывается для тебя? Ты делаешь ее женщиной. Настоящей, свободной женщиной. Как я. Как бабушка.
Артем не выдержал. Вид сестры, с наслаждением обслуживающей его и себя под руководством матери, под безмолвный аккомпанемент оргии на экране и при полном молчаливом одобрении отца, стал тем финальным штрихом, что привел к взрыву. Его бедра дернулись в судорожном спазме, он глухо, бесконтрольно застонал, и его горячее семя хлынуло Тасе в рот.
Она отпрянула, кашлянув, с испуганными, полными слез глазами, но Катя мягко, но твердо удержала ее за затылок.
— Не выплевывай. Прими его. Это часть нас. Это твоя сила теперь. Сила нашей крови.
Тася, повинуясь, сглатывала раз за разом. Ее глаза были полны слез и какого-то нового, непонятного ей самой восторга и ощущения. Она облизала губами головку, все еще чувствуя ее пульсацию и вкус у себя во рту.
Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Артем обмяк, его тело дрожало мелкой дрожью от пережитого потрясения и немыслимой разрядки.
Иван первым нарушил молчание. Он медленно подошел, поставил бокал и положил тяжелую, теплую руку на голову сына, а другую — на голову дочери.
— Ну вот. Теперь вы действительно вошли в семью. — Его голос был спокоен и полон странной, отцовской, извращенной нежности. — Горжусь вами.
Катя поднялась с колен и обняла мужа. Они стояли над детьми, как две вершины, как божества, благословляющие своих адептов на новую, порочную жизнь.
Артем посмотрел на Тасю. Она смотрела на него, смущенная, испуганная, но уже не отводя глаз. На ее распухших губах блестела капля его семени. Он медленно, почти ритуально, стер ее пальцем. И затем поднес палец к своим губам, слизав ее.
Это был последний барьер. И он был преодолен.
В ту ночь Артем не мог уснуть. Он лежал и смотрел в потолок, а в ушах у него звучал тихий, влажный стон, доносившийся из комнаты родителей. Но теперь это был не звук измены или предательства. Это был гимн. Гимн их общей, неделимой, прекрасной и порочной семьи. И он знал, что завтра его ждет новый день. День, в котором нет и не может быть места стыду.
Незнакомец в автобусе