Туалет был unisex — тесный, с одной кабинкой, зеркалом над раковиной, тусклой лампочкой. Дверь закрылась на защелку, но риск висел в воздухе — тонкая, скрипучая. Он прижал ее к стене — грубо, руки задрали платье, обнажив попку и киску, член выскочил из штанов, твердый, готовый. "Трахну тебя стоя... тише, шлюха, не ори." Но она стонала уже, ноги раздвинуты, одна закинута на его бедро: "Долби... в туалете, как проститутку... мамочка — твоя пабная сука!" Он вошел резко — глубоко, растягивая, стенка холодная на спине, тело горячее, шлепки приглушенные, но громкие в тесноте. Толчки быстрые, жесткие — член терся о G-точку, яйца шлепали по попке, рука на груди, вывалившей из декольте, сжимает сосок. "Чувствуешь... все слышат... твои стоны эхом, " — рычал он, целуя шею, кусая. Она выгибалась, ногти в его спине: "Да... трахай громче... пусть знают, как сын ебет маму!" Оргазм накрыл ее — приглушенный крик, стенки сомкнулись, соки хлынули по ногам: "Кончаю... в пабе!" Он вытащил, повернул ее — на колени: "В рот... глотай!" Сперма ударила в горло, она глотала, кашляя, макияж размазан, губы блестят: "Твое... молоко... в туалете."
Они вышли, она поправляя платье, сперма на подбородке стерта, но румянец выдает. Бармен улыбнулся: "Все в порядке?" — "Идеально, " — ответила она, садясь, бедра липкие. Дома — балкон под звездами, ночь тихая, луна освещает сад. Она на перилах, раком, платье задрано: "Трахай под открытым небом, сынок... я твоя ночная самка." Он вошел сзади — медленно, глубоко, ветер холодит кожу, звезды свидетели. Толчки ритмичные, стоны в ночь: "Осеменяй... на балконе!" Сперма хлынула, заполняя, луна серебрила их тела. "Ты моя... везде, " — шептал он, и она кивала: "Навсегда... твой риск, твоя шлюха." Ночь укутала их, обещая завтра.
Глава 11
Понедельник ввалился в дом Харрис как незваный гость — серый, дождливый, с тяжелыми облаками, что нависали над Колумбусом, словно напоминая о рутине, которую они с Элизабет так старательно игнорировали весь уик-энд. Рабочий день тянулся для нее в офисе как густая патока: бесконечные встречи с клиентами, стопки документов, требующих ее подписи, и строгий тон, которым она отрезала возражения подчиненных. Но под этой маской аристократической холодности тело помнило каждое прикосновение Алекса — синяки на бедрах от его пальцев, легкая пульсация в киске от вчерашних толчков, соски, которые терлись о кружевной лифчик бюстгальтера, вызывая вспышки воспоминаний. Она сидела за столом, скрестив ноги, чувствуя, как трусики слегка увлажнились от одной мысли о сыне, и еле дождалась вечера, когда сможет вернуться домой, скинуть эту корпоративную броню и отдаться ему полностью.
Алекс провел день в колледже — лекции по экономике сливались в монотонный гул, но его мысли были далеко: амулет на груди теплился под рубашкой, посылая импульсы тепла, которые заставляли член шевелиться в джинсах при воспоминании о ее теле — о том, как ее полные груди колыхались под ним на балконе паба, как упругая попка сжималась под его ладонями в багажнике машины. Он вернулся раньше нее, прошелся по дому, собирая следы их страсти: полотенце в ванной с пятнами от ее соков, подушка в гостиной, все еще хранящая аромат ее духов и пота. Кухня пахла вчерашним ужином, но для него это был запах их любви — смешанный, интимный. Он приготовил простой ужин — пасту с соусом, который она любила, — но аппетит был не к еде. Когда Элизабет вошла, стуча каблуками по паркету, ее деловой костюм — узкая юбка-карандаш, облегающая бедра, блузка с глубоким V-вырезом, подчеркивающим ложбинку между грудями, — заставил его член
Роза