режет... я твоя кухонная сучка." Он вошел сзади — стоя, глубоко, ритм быстрый, нож дрожал в ее руке, овощи летели в миску. "О... милый... твой член... мешает сосредоточиться... но так кайфово!" Шлепки, стоны, хлюпанье — салат готовился под аккомпанемент их страсти. Он шлепал по попке, тянул за волосы: "Ты моя free-use... по первому сигналу — дырочки открыты!" Она кончила, нож упал, тело содрогнулось: "Да... осеменяй... наполни маму за обедом!" Сперма хлынула, смешиваясь с соками, капая на пол, и они ели — она на коленях, слизывая остатки с его члена, салат с привкусом их любви.
День летел в вихре — дом горел их огнем: трах в гостиной на ковре, где она скакала на нем, груди прыгали; в коридоре у зеркала, стоя, с ее ногами на его плечах; даже в саду под навесом барбекю, где она раком у гриля, рискуя соседскими взглядами. "Ты моя, мам... везде. И это только начало, " — шептал он, а она стонала: "Да... используй меня... я твоя вечная шлюшка." Амулет теплился, день угасал, но огонь разгорался.
Глава 9
После обеда, когда солнце палило немилосердно, превращая пригород в раскаленную печь, Алекс решил, что дом — это слишком безопасно, слишком уютно для их новой реальности. Амулет на его груди пульсировал сильнее, подгоняя к риску, к адреналину, который делал каждое проникновение острее, каждую каплю спермы — ценнее. "Мам, нам нужно в магазин... продукты кончаются. И... я хочу тебя трахнуть там, где нас могут увидеть, " — сказал он, вставая из-за стола, где они только что закончили обед — салат, пропитанный ее соками, которые капали с ножа. Элизабет, все еще в фартуке, с румянцем на щеках и спермой, сочащейся по бедрам, кивнула, глаза вспыхнули возбуждением: "Да, милый... трахай меня везде. Я твоя публичная шлюшка... риск — для тебя." Она скинула фартук, надела легкое летнее платье — тонкое, белое, без белья, облегающее изгибы: груди колыхались свободно, соски проступали сквозь ткань, подол едва прикрывал попку, ветерок мог задрать его в любой миг.
Гараж был полутемным, пахнущим маслом и бензином, седан Ричарда стоял наготове — серый, неприметный, но теперь он казался Алексу сценой для их шоу. Элизабет села за руль, но Алекс остановил ее: "Сначала... опустись. Соси меня, пока не поедем. Гараж — твое первое публичное место." Она улыбнулась похотливо, сползая с сиденья на колени в тесноте — ноги раздвинулись, платье задралось, открывая киску, блестящую от новой влаги. "Да, хозяин... мамочка пососет в машине... как твоя водительская шлюха." Губы обхватили член — жадно, глубоко, голова двигалась ритмично, чмокая, слюна капала на коврик. Руки мяли яйца, пальцы дразнили промежность, и Алекс рычал, держась за руль: "Глубже... глотай, сука... вдруг папа вернется и увидит?" Риск слова разожгли ее — она давилась, слезы текли, но ускоряла, вибрация стонов отдавалась в нем. "Кончи в рот... перед поездкой, " — мычала она, и он взорвался — сперма хлынула в горло, она глотала, кашляя, но не проливая, слизывая остатки: "Вкусно... твой бензин."
Они поехали — она за рулем, платье задрано, его рука между ее ног, пальцы в киске, кружа по клитору, пока она вела, еле сосредоточившись. "О... милый... не останавливайся... мамочка течет на сиденье." Дорога виляла через пригород — аккуратные дома, газоны, редкие прохожие, — и адреналин бил по венам: вдруг кто-то увидит, как ее бедра дергаются, как платье намокает от соков? "Ты моя... даже за рулем. Кончи на пальцах, " — шептал он, добавляя второй палец, трахая рукой, и она кончила на светофоре —
Мама... Несбыточная мечта стала реальностью...