на её шее под шапкой. "Что случилось?" — спросил он тревожно, целуя её в висок. Она лишь кивнула, не открывая глаз. "Всё. Идеально".
Он бережно опустил её на скамейку у стены гаража — ту самую, где они прятались от дождя в прошлый раз. Вика съехала набок, поджав под себя ноги в чёрных колготках. Кирилл сел рядом, достал из кармана халата влажную салфетку в индивидуальной упаковке (больничная привычка). Молча, осторожно, он протёр её внутренние бёдра, поправил бельё, застегнул юбку. Его движения были методичными, почти медицинскими, но пальцы дрожали. Вика наблюдала за ним сквозь полуприкрытые веки. "Спасибо, " — прохрипела она тихо. Её рука нашла его руку на скамейке, сжала пальцы. Холодные. Он натянул на неё свою куртку поверх её тонкой ветровки.
Тишина сквера была густой, сладкой. Мартовский ветер стих, уступив место апрельскому солнцу, пробивающемуся сквозь редкие облака. На клумбе у скамейки, среди прошлогодней пожухлой травы, пробился ковёр крошечных голубых цветов — пролески. Над ними, едва слышно жужжа, парила первая пчела. Толстая, полосатая, неуклюжая после зимы. Она опустилась на цветок, зарылась головой в синий колокольчик, замерла. Вика следила за ней, не мигая. "Смотри, " — прошептала она Кириллу, указывая подбородком. "Жизнь". Он кивнул, обняв её за плечи, притянул ближе. Её голова легла ему на грудь. Он чувствовал лёгкость её костей под слоями одежды, слышал её неглубокое дыхание. "Ты устала?" — спросил он. Она покачала головой, не отрывая взгляда от пчелы. "Нет. Просто... счастлива. Вот так. Сидеть. Смотреть на пчелу." Её пальцы сжали его руку чуть сильнее. "Запомнишь?" Он прижал губы к её коротким волосам под шапкой. "Каждый лепесток. Каждое жужжание." Они сидели так долго, пока пчела не взлетела, тяжело нагруженная пыльцой, исчезнув в сиреневом вечернем небе. Только тогда Вика вздохнула глубоко и сказала: "Пора назад, Волчище". Её голос был тихим, но без сожаления. Он помог ей подняться, поддерживая под локоть. Их шаги по дорожке были медленными, но твёрдыми. Она шла рядом, её плечо касалось его руки. Живая. До конца.
На следующий день её дыхание стало свистящим, как рваная гармоника. Обезболивающие — те самые, что Кирилл так тщательно выверял по графику — больше не снимали боль. Она лежала на спине, глаза полуприкрыты, взгляд устремлён в потолок, но не видящий его. Кирилл сидел у кровати, держа её руку. Ладонь была холодной и влажной от пота. Он пытался говорить — о пролесках, о пчеле, о том, как пахнет апрельский воздух. Но слова застревали в горле комом. Она лишь слабо сжимала его пальцы в ответ, словно произнося "Волчище". Больше ничего. Её тело съёживалось от спазмов, тихих стонов, которые разрывали тишину палаты острее криков. Кирилл смачивал ей губы водой, поправлял одеяло, бессильно наблюдая, как жизнь уходит из неё капля за каплей, день за днём. Он видел, как тени под её глазами углубляются до фиолетовых провалов, как кожа натягивается на скулах, становясь почти прозрачной. Он был врачом. Он знал как приходит сметь. По учебникам. Но видеть это здесь, в её глазах — это было иное. Экзистенциальная пустота, заполняющая палату вместе с запахом лекарств и медленного угасания.
Он приходил каждый день. После обходов, после смены, иногда ночью. Сидел на том же пластиковом стуле. Говорил в пустоту или молчал. Иногда читал ей вслух — что-то из старого томика стихов, который она любила. Её дыхание становилось всё тише, прерывистее. Она уже не открывала глаза. Только пальцы иногда шевелились в его руке — слабый отзвук той силы, что требовала "больше, глубже". Кирилл чувствовал вину. Глухую, точящую
прелести виртуального знакомства