большой палец провёл по влажной головке, собрав выступающую каплю. Я увидела, как Артем зажмурился, стиснув зубы.. Я делала это медленно, чувственно, наслаждаясь каждой секундой этого сладкого, похабного обмана.
«Осталось только помыть его... инструмент», — продолжила я, и не смогла сдержать низкий, похотливый смешок, который, надеюсь, муж принял за одобрение работе. Я посмотрела Артему прямо в глаза. Он был прекрасен в своём юном, необузданном желании. «Инструмент такой... толстый, блестящий... Качественный». Я замедлила движения, сжала его чуть сильнее у основания, заставив его резко выдохнуть.
Я помолчала секунду, слушая мнимый голос мужа в трубке, давая Артему передышку, которую он и не думал принимать – его бёдра начали непроизвольно двигаться навстречу моей руке. «Знаешь, Даня, — сказала я с наигранной заботой, — трубы-то все-таки старые. Явно понадобится капитальный ремонт в дальнейшем. Частый и... очень тщательный».
Тут я прикрыла микрофон ладонью и, не прекращая работать рукой, наклонилась к его напряжённому животу. Мой шёпот был грубым, густым от желания, матерным шепотом последней шалавы. «Слышишь, пацан? Моя жирная жопа и текущая киска требуют капитального ремонта. Почаще и поглубже, понял?» Я лизнула его кожу, солёную от пота и спермы, провела кончиком языка вдоль вены на его члене, чувствуя, как он пульсирует у меня в руке.
Я снова заговорила в трубку, мой голос вновь стал сладким и женообразным. «Ладно, милый, не буду тебя отвлекать. Целую тебя!» И в этот самый момент, вместо того чтобы послать воздушный поцелуй в бездушный аппарат, я наклонилась к его члену. Я обхватила губами его головку, уже мокрую от моих ласк, и громко, сочно, на всю кухню чмокнула. Звук получился влажным, откровенным и совершенно неприличным. ЧМОК!
Я положила телефон на место и подняла на Артема глаза. Его взгляд был тяжёлым, тёмным, полным животной страсти. «Кончи мне на лицо, — выдохнула я, уже не шёпотом, а громко, срываясь на хрип. — Я хочу твою сперму на лице, мальчик. Покрой меня ею, как последнюю блядь». Мои слова были грязнее, чем лужа под моими коленями, но они заставили его затрястись.
Он кивнул, его дыхание стало прерывивым. Его руки опустились на мою голову, но не стали давить, а просто легли на волосы, дрожа. Я ускорила движения руки, мои пальцы скользили по его коже почти без трения, смазанные его собственной влагой и остатками масла. Я смотрела на него снизу вверх, с мольбой и одержимостью в глазах, и это, кажется, свело его с ума окончательно.
«Ирина... блять...» — простонал он, и его тело напряглось в одной долгой, непрекращающейся судороге.
Я увидела, как его глаза закатились, почувствовала, как мышцы на его животе стали твёрдыми, как камень.Первый выброс ударил мне в щёку, тёплый и густой. Я ахнула, но не отступила. Второй – на другую щёку, на подбородок. Третий – мне на губы, и я инстинктивно их облизала, ощущая его солоноватый, мускусный вкус, эссенцию его молодости и силы, которой он так щедро меня оделил. Он кончал ещё несколько секунд, его сгустки падали мне на веки, на шею, капали с моего подбородка.
Я сидела на коленях, вся в его сперме, чувствуя, как она медленно стекает по моему блядскому лицу.Я медленно провела пальцем по своей щеке, собрала белые капли и облизала его. Это был вкус победы, вкус свободы, вкус самого сладкого греха.
Кофейница