— Прислуживать? — переспросил Верониколай. — Вы тут что-то вроде рабовладелицы?
— Ну да, - ответила Манижа; она стояла, глядела прямо, и на лице её блистали солнечные зайчики, пробившиеся сквозь листву деревьев. — А там, откуда Вы прибыли, разве нет рабов?
— Нет.
— Бедненькие, - искренне пожалела Манижа. — Как же вы можете жить без рабов? Это же нездорово. Человеку нужна иерархия.
— Если человеку, как Вы говорите, требуется ирархия, то почему же Вы предлагаете стать рабом именно мне? Почему не хотите, к примеру, стать мне рабыней?
— Нет, я не рабыня. Какая из меня рабыня? Я люблю властвовать. А Вы ж троечин. Сибарит. Нежнее девушки. Зачем Вам рабы? Вы всё равно не получите удовольствия от обладания ими; не умеете. Все троечины имеют склонность подчиняться. Думала Вам приятное сделать, по сердцу. — Манижа говорила тихо, но уверенно, она словно бы втолковывала очевидные вещи.
Верониколай был сбит с толку именно спокойностью происходящего. Если бы его заставляли, применяли к нему насилие или там пытки, он бы, конечно, стойко проповедовал коммунизм. Но Манижа просто разговаривала с ним. И Верониколай вдруг осознал, почему коммунистическое общество столь неодобрительно относится к троечинам. Вот почему. И если в общественной и в трудовой жизни троечину можно было как-то скрыть своё нестерпимое желание подчиниться, отдаться, - то в жизни личной нормальные равноправные отношения вызывали у Верониколая скуку и постоянную неудовлетворённость. Манижа говорила просто, но она словно отдёргивала занавес от сцены, на которую вытолкнула Верониколая на всеобщее обозрение. И такое обнажение чувств опьяняло его. Ничего подобного он ещё не испытывал в жизни.
Кроме того, Верониколай не мог даже предположить, что антикоммунистический соблазн, о котором предупреждал Дворец Игоревич, воплотится вот в таком вот виде. Одно дело сопротивляться капиталистической пропаганде и доказывать преимущества коммунистического общества, и совсем другое — обнаружить любовь к подчинению в самом себе, нежданно-негаданно. И что теперь предпринять? Восстать, вооружиться, победить? Всё отрицать, сопротивляться Маниже, убежать обратно в пустыню и там умереть от зноя и жажды? Но как сопротивляться, если она словами точно описала его состояние? Это же очевидно. Именно поэтому у него и не пошло с Михаилом; Михаил ему такого не говорил. Но Михаил-то — друг, товарищ и брат. А эта вообще непонятно кто. Юная эксплуататорша. Классовый враг. Мираж. С другой стороны, Верониколай догадывался, что находится уже не просто в картине, но в картине, созданной в картине. Возможно, созданной им самим. При всей парадоксальности ситуации ему следует заняться спокойным исследованием. Поставить эксперимент. Как там она его назвала? «Учёный»? Вот и разыграть роль Эзопа. Написать свою собственную картину.
Манижа между тем, совсем не ожидая от Верониколая ответа, двинулась по дорожке к другому бассейну, разделась, спустилась по каменным ступеньками и на одной из них уселась своими маленькими крепкими ягодицами, оказавшись в воде по пояс. Её не вызревшие груди были отмечены розовыми сосками. Она была совсем дитя, ей не было ещё и тридцати лет. Верониколай почувствовал внезапно сильное желание помочь, поддержать, взять на себя, и это желание оказалось тем более неотвратимо, что имелся теперь и центр приложения этого желания, и это была Манижа.
Он поспешил ко второму бассейну, обошёл его и стянул с себя бельё, уже начавшее высыхать. Необычное ощущение своей и хозяйкиной наготы взволновало его. По сути, он и так всегда был голым, но охабень придавал этой коммунистической обнажённости некие краски, задавал рамки, устанавливал правила общежития. Никто никогда не оказывался голым полностью, охабень не снимали с себя, Верониколай даже не знал, можно ли охабень вообще снять
О том как я стал совратителем малолеток