заходил. Картинопутешественник оказывался наедине с картиной.
Начав сравнивать себя и художника, Верониколай подумал, что сходство между ними состоит и в том, что оба должны есть пищу и пить воду. И сразу же эта простая мысль заняла всё его воображение — желание выпить воды. Вода в его представлении вдруг приобрела самые привлекательные, самые выдающиеся свойства, она затмевала собой всё то, чем он привык пользоваться в жизни. Казалось, с водой теперь ничто не могло сравниться по ценности. Это должно быть поистине сокровищем, выше всех изобретений, важнее всех идеалов. «Мог бы я за чашку воды предать коммунизм и согласиться на эксплуатацию человека человеком?»
— Мог бы, - прохрипел Верониколай, с усилием ворочая сухим языком. — Но какой бы в этом тогда был смысл? Вода ведь не смогла бы мне стереть память! Я бы участвовал в капитализме с полной и твёрдой уверенностью, что есть гораздо более удобный и более справедливый строй. Да, я бы пил воду, - но при этом ежеминутно мучился бы от несовершенства капитализма. И эти мучения были бы сильнее теперешней жажды.
Верониколай всё никак не мог привыкнуть к тому, что, испытывая довольно сильные переживания, он не видит их отражения на теле, которое обычно было обтянуто охабнем, отзывавшимся на чувства своего владельца самыми разнообразными явлениями цвета, запаха и звука. Верониколай был лишён всякой цветопередачи, его охабень отсутствовал в этой программе живописи и не создавал теперь картины с лёгкостью, затмевавшей всех художников прошлого.
Кроме того, ноосфера, заперев путешественника в картине, лишила его также и ориентации в пространстве. Верониколай совершенно не чувствовал сейчас ни планету, ни её полёт вокруг звезды во вселенной. Подняв голову, он обречённо замечал, что солнце стало краснеть и клониться к небосклону; и только такое пассивное наблюдение позволяло ему теперь сделать вывод о завершении оборота Земли вокруг своей оси.
«Если эта пустыня вообще находится на планете Земля», размышлял Верониколай, устало передвигая ноги по песку. Солнце всё краснело и опускалось ниже. Тень, отбрасываемая путешественником, удлинялась. «В моей тени теперь, пожалуй, мог бы спрятаться кто-нибудь от зноя. Кто-то не очень большой: ребёнок или собака. Да нет ли тут животных? Скоро ночевать, и без охабня я от них не отобьюсь.»
Солнце скрылось за горизонт. Западная часть неба светилась ещё некоторое время, потом стемнело совершенно. Верониколай замедлил шаги. На чёрном усыпанном звёздами небе появилась белая сверкающая луна. Стало прохладно.
Верониколай поймал себя на том, что привыкает воспринимать себя в центре мироздания, вокруг которого вертятся звёзды и спутники. Такая точка зрения была совершенно необычной, ненаучной, отдавала дурным вкусом, наконец. С другой стороны, если воспринимать такое приключение в ключе поэтическом, то можно даже и наслаждаться своеобразной красотой пустыни. «Вон как серебрится дорожка от луны», глядел Верониколай кругом, «пройду ещё шагов сотню-другую, и отдохнуть придётся.»
Он брёл, потом остановился, развязал куртку и штаны, оделся и опустился на песок. Хотелось пить. Верониколай лежал навзничь и смотрел на звёзды. Не имея возможности воспринимать их как созвездия и как галактики, он пялился на чёрный купол, раскрашенный сверкающими точками.
«А почему, собственно, я столь долго терплю монолог данного художника?», пришла вдруг Верониколаю простая мысль. «Почему я не выскажу ему в ответ свои собственные желания?» Но желания Верониколая были заперты личными трудностями так же, как сам он оказался заперт ноосферой в пустынной картине. «Значит, надо вникнуть в самого себя, понять самого себя и свои желания». Мысли Верониколая путались, глаза смыкались. Он с усилием приподнялся на локте. «Я перестал встречаться с Михаилом и до сих пор не могу себе объяснить причину. Михаил ведь
Секс в машине.