Детство Вики было окрашено в два цвета: серый – от насмешек во дворе и в школе, и золотой – от присутствия Никиты. Он был ее щитом, ее рыцарем в сияющих доспехах, который был старше на целых пять лет, а потому казался существом с другой планеты, где все знают ответы на все вопросы.
Пока другие дети дразнили ее «крольчихой» из-за торчащих передних зубов, перешептывались о ее «пожарной лестнице» из-за брекетов и тыкали пальцами в веснушки, будто считали их, Никита стоял стеной. Он не читал нотаций, не говорил «не обращай внимания». Он просто брал ее за руку – ее маленькую ладошку с короткими пальцами – и уводил прочь, в их собственный мир, где на диване они были капитанами звездолета, а на кухне – великими исследователями.
Он был ее зеркалом, которое отражало не кривое подобие, а самую суть. «У тебя глаза, как у инопланетянки, самых крутых», – говорил он, и Вика верила, разглядывая в зеркале свои голубые, слишком большие глаза. «Веснушки – это следы от звездной пыли», – утверждал он, и она пыталась стереть их ладонью, но потом смирялась, принимая как данность.
Их связь была нерушима. Она – хрупкий, неуклюжий спутник. Он – уверенная в себе планета, вокруг которой вращалась ее вселенная.
***
Все рухнуло, когда Никита уехал учиться в другой город. Пять лет разницы, которые в детстве были мостом, во взрослой жизни стали пропастью. В семнадцать лет Вика осталась одна в безвоздушном пространстве своего подросткового бытия.
Школа закончилась. Подруги, те немногие, что были, разъехались. Парни... с парнями ничего не изменилось. Они смотрели сквозь нее, будто она была пустым местом, стеклом на их пути к более ярким и гладким сверстницам. Ее неуклюжее тело с широкими бедрами и Х-образным поставом ног, ее плоская грудь, вечно краснеющее лицо с родинкой на щеке и на лбу – все это было невидимо для мужского взгляда, привыкшего выхватывать иные силуэты.
Год прошел в тягучей, сладковатой тоске. Она металась между мыслями о поступлении куда угодно, лишь бы не оставаться дома, и парализующим страхом сделать ошибку. Родители, уставшие от ее нерешительности, вздыхали и советовали «взять себя в руки». Их слова были пустышками, не несущими никакой питательной субстанции.
И вот, спустя годы, Никита вернулся. Не на каникулы, а насовсем, с дипломом и чемоданом опыта, который Вика не могла даже вообразить.
***
Струи горячей воды били Вике в плечи, стекая по позвоночнику ручьями, когда она стояла под душем. Ладонь скользнула по животу – плоскому, но мягкому под водой, ощущая знакомые изгибы ребер, выступ тазовой кости. Мысль о возвращении Никиты нахлынула с новой силой. Он был дома. Не гостем, а постоянным присутствием теперь. Вика сжала губку до скрипа, вспоминая его вчерашний вид: широкие плечи, загорелые предплечья с выступающими жилами, низкий голос, ставший грубее и увереннее. Этот новый Никита был мужчиной, а не просто братом. Она провела рукой по бедру, чувствуя дрожь в коленях от одной мысли о его привлекательности. Сама она никогда не ощущала себя красивой и желанной.
Ладонь Вики медленно поползла вниз, скользя по лобку, покрытому темными, редкими волосками. Вода лилась по лицу, падая на ее маленькую грудь. Она представила Никиту так близко – его запах, пот, одеколон с нотками дуба и чего-то еще, ощущение его рук на своей коже. Грубая мужская кожа на ее нежной. Ее пальцы нашли клитор, маленькую, твердую точку под напором воды. Она надавила круговым движением, прикусив губу. Мысль о его теле, о том, как оно заполнит пространство их квартиры... ее пространство, заставила ее бедра непроизвольно двинуться вперед, подставляя
Десять писем. Часть III. Письмо восьмое