– учащенное, глухое. Его запах заполнил нос: дубовая кора, свежая рубашка и та же глубокая, солоноватая нота мужского пота, что преследовала ее в фантазиях. Она задрожала, уткнувшись лбом ему в грудь.
– Викуля, – голос Никиты был низким, очень тихим, без осуждения, но с натянутой как струна серьезностью. – Почему ты это спросила? Почему именно так?
Вопрос повис в воздухе. Он знал ответ. Чувствовал ее дрожь, видел, как она сжималась в себе все эти дни, бросала на него голодные взгляды и тут же отводила глаза. Но ему нужно было услышать это от нее. Его ладонь медленно гладила ее спину сквозь футболку, широкие круги от лопаток до поясницы, успокаивающие. Вика не могла молчать. Слова хлынули из нее, сдавленные рыданиями, откровенные до жути:
– Я одна, Ник! Совсем одна! Никто не смотрит... я некрасивая, нескладная, вечно краснею... а в душе... в душе я так хочу... чтобы кто-то хотел меня! Чтобы смотрел на меня... как на женщину! Не как на стекло! – Ее голос сорвался на шепот, губы коснулись ткани его футболки. – И мысли о тебе... они лезут... не могу остановить... Сегодня в душе... я представляла... представляла твои руки на мне... как ты берешь меня... сзади... в попу... Мои пальцы были там... и я кончила... думая о тебе... Это стыдно... гадко... но я не могу... не могу!
Никита не отпрянул. Его руки крепче сомкнулись вокруг ее хрупких плеч, одна ладонь мягко легла на затылок, прижимая ее плачущее лицо к своей груди. Дыхание брата стало глубже, медленнее. Он слушал, не прерывая этот поток боли и стыда, его пальцы продолжали рисовать широкие, успокаивающие круги по ее спине сквозь тонкую ткань. Тепло его ладони прожигало ткань футболки Вики, смешиваясь с жаром ее собственного стыда. Она чувствовала каждое движение его грудной клетки под щекой, слышала ритм его сердца – сильный, ровный, не бешеный, как ее собственное.
– Тише, Викуля, тише... – Его голос прозвучал над самым ее ухом, низкий, бархатистый, лишенный осуждения, но полный такой концентрации, что она замолчала, затаив дыхание. Его пальцы осторожно отодвинули ее мокрые от слез ладони от лица. Он смотрел прямо в ее заплаканные глаза, его взгляд был темным, серьезным, без тени насмешки или отвращения. – Ты думаешь, я не видел? Не замечал, как ты выросла? – Он провел большим пальцем по ее щеке, смахивая слезу. Шершавая подушечка скользнула по горячей коже. – Ты всегда была особенной для меня. Не просто сестрой.
Его ладонь медленно сползла с ее плеча, скользнула вниз по спине, ощущая под тонкой тканью футболки лопатки, позвоночник, мягкий изгиб талии. Движение было не утешительным, а исследовательским. Почтительным. Вика замерла, чувствуя, как каждое нервное окончание на ее спине кричит от этого прикосновения. Никита наклонился ближе, его губы почти коснулись ее виска. Его дыхание, теплое и влажное, обожгло кожу. – Ты хочешь знать, инцест ли это? – прошептал он. Его рука остановилась у самого основания ее позвоночника, большой палец уткнулся в ямочку над копчиком сквозь юбку и белье. Вика вздрогнула всем телом. – Если это то, чего ты хочешь...
Он замолчал. Его глаза, темные и невероятно сосредоточенные, изучали ее лицо – заплаканное, с распухшими губами, с родинкой на лбу и щеке. Он видел не сестру. Он видел женщину. Ту самую, с широкими бедрами, которые его всегда притягивали сильнее узких модельных. С плоской грудью, которую ему хотелось ладонью целиком охватить, ощущая ее мягкость под пальцами. В ее неуклюжести была искренность, в ее стыде – порочное обещание. Она была именно
Гарри Поттер и... Нарцисса Малфой