Трахает ее. В рот. Жестко. Чтобы он... чтобы он подчинил ее. Унизил ее. Взял ее, понимаешь? ВЗЯЛ СИЛОЙ! И чтобы я видел, как она... как она подчиняется. Как становится покорной сучкой! Ты, Андрюх... Сделай это! Я хочу видеть как ты...
Андрей отшатнулся. Он физически почувствовал тошнотворную волну от этих слов. Его взгляд непроизвольно скользнул вниз, и он с ужасом заметил степень возбуждения друга. Нездоровую, болезненную. Это физическое подтверждение его слов сделало их не просто бредом, а осязаемым, мерзостным фактом.
Вася, увидев этот испуганный взгляд, полный отвращения, вдруг поник. Пламя в его глазах изменилось, сменившись паническим осознанием непринятия. Он тяжело дышал, весь пунцовый от ярости и невыносимого возбуждения. Рука сама коротко коснулась члена, через шорты.
— Я... — он попятился к двери, не в силах больше встречать взгляд Андрея. — Прости... Мне надо... Мне...
Он резко сорвался с места и выбежал из комнаты, четко давая понять, куда и зачем он направляется — снимать то самое, напряжение, что свело его с ума.
Андрей остался сидеть один. В ушах стоял оглушительный звон. Комната, еще несколько минут назад бывшая крепостью дружбы, теперь казалась чужой и враждебной. Друг, которого он знал всю жизнь, только что сгорел у него на глазах, оставив после себя лишь горстку пепла с отвратительным, чудовищным зловонием темной тайны.
***
Андрей все еще сидел в оцепенении, пытаясь осмыслить услышанное, когда в дверь снова постучали.
— Андрюш, можно тебя на секунду? — Голос Веры Николаевны прозвучал так же мягко и обычно, как будто в мире ничего не произошло.
Этот привычный, теплый голос вернул его к реальности. Жестокая, абсурдная реальность. Он встал, чувствуя себя автоматом. Единственной ясной мыслью в его голове было: «Надо ей сказать. Она должна знать, что творится с ее сыном. Может, она поможет ему... сводит к врачу».
Он вышел в коридор. Вера Николаевна стояла, держа в руках пустой кухонный половник.
— Извини, что отрываю, — улыбнулась она. — Готовлю пирог, а нужные формы для выпечки лежат на самой верхней полке. Мой богатырь куда-то запропастился, — она кивнула в сторону прихожей, где висела куртка Васи, — а я, хоть убей, не дотянусь. Поможешь?
Андрей бросил взгляд на куртку друга. Мелькнула мысль: «Дрочит он в туалете, думая о том, как кто-то унижает его мать».
— Конечно, Вера Николаевна, — тут же согласился Андрей, следуя за ней на кухню.
В его голове лихорадочно строились и рушились фразы. «Вера Николаевна, мне кажется, Васе нужна помощь»... «Вы не находите, что Вася последнее время странно себя ведет?»... «Ваш сын только что признался мне, что...» Нет. Он не мог. Как вообще сказать такое? Слова застревали комом в горле, обжигая и не находя выхода.
Он вошел на кухню, где пахло тестом и яблоками, — царство уюта и нормы, которое его друг так яростно, так по-чудовищному отверг. Андрей без труда нашел стопку металлических форм, снял их и протянул Вере Николаевне.
— Держите.
— Спасибо, Андрюша, — она взяла формы, и улыбнулась ему. — Выручил.
Он кивнул и развернулся, чтобы уйти, но ноги не слушались. Он замер на пороге, чувствуя, как тяжесть только что услышанного приковывает его к этому месту. Уйти сейчас — значит оставить все как есть, сделать вид, что ничего не произошло. А он не мог. Он был соучастником чудовищной тайны, и груз ответственности давил на него, не позволяя просто уйти в комнату и ждать, пока Вася вернется.
— Андрей? — Вера Николаевна обернулась и увидела его застывшую фигуру в дверях. Ее взгляд стал внимательнее, участливее. — Что-то случилось?
Он открыл рот, чтобы наконец излить хоть часть этого ужаса,
В карты на желания 1